"Военнопленные" 


 

 

Краткая аннотация

 

     Ленинград - ноябрь 1941 г. Москва, Мюнхен - наши дни. Перекличка во времени.

    История германского полкового оркестра, оказавшегося в плену (реальный факт). Страх смерти от голода и болезней толкает военнопленных на побег.  

     История, связавшая немцев-военнопленных и их конвоиров. Взгляд на войну из немецкого окопа.

    Трагедия блокадного города. 

     Фашизм - как болезнь, которая опять и опять возвращается. 


Скачать
Отрывок пьесы
Военнопленные -.doc
Microsoft Word документ 166.5 KB

Действующие лица:

 

Шушерин Кондрат Игнатьевич – сержант,

Гребнёв – политрук,

Кобрин Сергей – красноармеец,

Света – медсестра,

Бася – военный переводчик.

 

Клоц – фельдфебель,

Швабер – ефрейтор,

Фольпрехт Ганс – ефрейтор,

Зигель Йохан – ефрейтор,

Нойперт Эрвин – рядовой,

Траутвейн Удо – рядовой,

Гундель – рядовой.

 

Московские полицейские. Таджики-эмигранты.

Полицейские Мюнхена. Турки-эмиг­ранты.

 

 

Место и время действия:

 

Ленинград (ноябрь  1941). Москва, Мюнхен (наши дни).

 

·                                Пролог

Москва... Возбуждённые крики толпы. Мегафоны выплёвывают команды полицейских. Беспорядочная пальба. Топот разбегающихся людей.

(Слова, вперемежку с икотой.) Шох мондан! Даст ба хун олудан!.. Ба аслаш мекашад!..  Кушиш!.. Дил хун ме-шавад!..

– Кто завалил таджиков?!.. Лейтенант! Ты поупражнялся?

– Наци поработали, – битами забили!

– А этот... чучело неумытое?

– Спрятался... Икает от страха!

А ну встал! Встал, говорю! Ноги не держат? Отравили Москву шизняком! Превратили город в нужник: испражнения, везде испражнения!..

Свободен! Иди! Убирайся вон!

– «Разборка таджикских наркоторговцев» – так в протоколе и запишешь. (Поднимает с земли биту.) Увесистое полешко!.. Э! А там что за «зрители»?!.. Оделись понаряднее: прямо в трусах. Типа театральное представление. Типа дресс-код такой. «Расположились»... Эй, ты! Фамилия! Отвечать!.. Всё-таки до него не доходит! Уставился кровавыми глазами. Лыбится!.. Не очень-то они на таджиков смахивают, а?

Судя по лицам, у них вовсе нет имён!

– Ничего, это ко мне!.. Да, насмотришься на такую рожу  – смеяться уже не получается. Что там у него от зубов осталось! Колченогий! Да, ты! Фамилия!.. Last name!

– Траутвейн!

– Из больнички? Freaks? Die Stadt verwandelt in die Crapper! Zerquetschen!..

– А ну кыш отсюда!.. Похоже, приятели с лохмотьями переборщили! Уж не клоуны ли это? а, капитан?

– Там разберёмся! Пакуем! (В недоумении вертит головой.)  Слушай, я что-то не отследил. А где эти... оборванцы?! Опа! Нерадостно получилось! Тут что, кто-то кого-то дурит?! Ты отпустил их? А? Расскажи, лейтенант! Я же с добром спрашиваю!

– Как я, в натуре, мог их отпустить!

 – Ловко! Странным образом... испарились!..

По соседству возобновляется беспорядочная пальба.

 

·                                          Сцена I

Ленинград... Подвал полуразрушенного дома (судя по паровым котлам, занимающим едва ли не половину пространства, ещё недавно здесь располагалась бойлерная). Вечер. В зарешёченное окно просачивается свет от далёкого пожара. Временами долетает гул артобстрела.

Скрипнула дверь. По лестнице, под конвоем красноармейца  К о б р и н а,  гуськом спускаются замотанные в тряпьё немцы-военнопленные.

Н о й п е р т  зажигает коптилку; тусклый свет вырывает из темноты сводчатый потолок, печку-времянку, нары по разные стороны стен, несколько табуреток, стол.

 

Кобрин. Опустить светомаскировку!.. Дневальный! Готовьте раненого к отправке в госпиталь! (Уходит в караулку.)

Клоц. Гундель! Ты понимаешь немного по-русски. Была команда. Я расслышал слово... госпиталь.

Гундель. Да. Надо подготовить к отправке Зигеля.

Клоц (задумался). Знаем мы эти госпитали. Наверняка рядом с кладбищем.

Зигель (глаза закрыты повязкой; нервно ощупывает свои карманы). В бумажнике были фотографии... Лизхен, Эльзы, Пауля... Фотографии жены, детей!..

Фольпрехт. Бумажник... фотографии – всё на месте!

Зигель (всхлипнул). Спустившись сюда впервые, веришь, гортань спёрло! Котлы паровые... окровавленная вата... лёд на стенах!.. «Вот она, та самая могила»!

Клоц. Критика правильна, Зигель! Сцену можно было бы оборудовать с большей фантазией!

Фольпрехт. Не разматывай бинт, Йохан! Не трожь рану! Глазами двигать можешь? Чего наперёд боятся! Поморгай-поморгай!.. Потерпи!

Зигель. Что с фотографией, Ганс?.. края обсыпаются!.. Она обгорела?.. Почему мне, старому человеку, суждено пережить это?! Разве мало с меня девятьсот восемнадцатого? Почему?! (Плечи его содрогаются.) Эльза, Лизхен... Пауль...

Швабер (разогревает что-то в кастрюле. Напевает). "Девчонок наших давайте спросим! Неужто летом штанишки носят?"

Клоц (заглядывает в кастрюлю). По-прежнему ли тут хорошо готовят? Перчили? Да, пахнет не гамбургским супом: помётом! Если сказать словами: как ты можешь это есть?!

Швабер. Все просто, господин фельдфебель!

Клоц. Коротко! по-солдатски!

Швабер. Впихнул в рот – и тут же про­глотил! Не пережевывая! Чтоб вкуса не чувствовать! Обои, как-никак, на клею. Питательны. А брюху только это и надо.

Зигель. Святая Мария, матерь божья, будь нашей опорой и защитой!.. Святой Иосиф, заступник и предстатель, помолись за нас, помолись за нас грешных!..

Швабер (перемешивает черпаком содержимое кастрюли). Помогает то, что я учился на повара!

Клоц. Примет ли обои мой желудок?.. Есть это нельзя! можно только любоваться! Могу выблевать все свои внутренности!

Швабер. Если правильно произвести основу: хорошенько растопить обои! – рецепт может попасть в историю кулинарии! Может, всё-таки попробуете?

Клоц. Вознаградить себя?.. Нет! Всё-таки пропускаю! (Потыкал пальцем  Ш в а б е р а   в грудь). Война – всегда испытание! Солдат – не растлитель кухарок! Пощекотать её кончиками усов – не это главное. Характер арийца формирует крепкий отцовский шлепок! 

Швабер (осклабился). В развитие вашей темы, господин фельдфебель! Всосал первую кружку пива с молоком матери!

Клоц. Я просто хотел вас проверить, Швабер! (Загадочно подмигивает.) Кому-то подштопать задницу! А?.. Или расшатать зуб. Тем, у кого голова срослась неправильно!

Швабер. Как бы там ни было – я не жалею, что оказался в вермах­те! Что я видел в своей деревне? Работа в поле, да зуботычины отца. А тут – Польша, Бельгия, Франция... Трофеи, трофеи. И везде есть преаппетитные бабёнки. Немки, как ни крути, насчёт внешности.... либо тощи, словно спаржа, либо – заливное. А грудь – что у дойной коро­вы. Француженки куда породистей. Да, Гунделъ? Как ни сыпал повар соду в кофе (спать не давала ему наша потенция!) – ничто не могло удержать! Уж очень изощрённые, стервочки!

Гундель. Но палец им в рот не клади: корыстны!

Швабер. А ты, конечно, и на бабах рассчитывал сэкономить!.. Помню, в Бордо одна мне досталась!.. груди торчком, и словно стальные! Гаечным ключом не свернёшь!

Нойперт. «Клюв»!.. хватит молоть!

Швабер (набычился). Хочешь поболтать о вшах и поно­се?

Клоц. Тебе, Нойперт, надо было чаще иметь дело с бабами!

Швабер. И каждую ночь с другой!.. Стал бы похож на перца!

Нойперт. Нет твоего опыта!

Швабер. Уж я дал подзаработать многим привлекательным девчонкам!

Гундель (сосредоточенно щёлкает вшей). Хватит о бабах! Давайте о вшах!.. морозов они не боятся!.. А как, если насчёт воды?

Швабер. Вот и проверь! В проруби! Когда будешь дневальным. Заодно и рожу отмоешь.  

(Какое-то время приглядывается к  Н о й п е р т у  и  Ф о л ь п р е х т у.) Опять читаете эту паскудную газетёнку? По-моему, мы решили бойкотировать "Дас фрейе верт"! Чёрт вас побери, ну что могут напечатать русские в газете, издаваемой для военнопленных?

Нойперт. Попробую тебя развеселить!.. "Обращение к немецкому народу"!

Швабер (вырвал газету и с вызовом высморкался в неё). К немецкому народу может обращаться только фюрер!

Клоц (со снисходительной усмешкой). Вся наша беда, камарады: по вечерам нам нечем заняться! Потому и лезет в голову всякий вздор. Что скажешь, Фольпрехт?

Фольпрехт. Лучшее, на что я могу рассчитывать в этой войне... остаться в живых. А вот ваш отец, Клоц, получив дешёвые кредиты, наверняка откроет парочку-другую мастерских по пошиву солдатских сапог!

Клоц. Отец, действительно, расширил своё дело! Но и тебя, по-моему, не обошли! Разве не получил ты работу? Что дали Германии эти, ваши... сколько? почти 20 партий?! Четырнадцать лет национального бедствия! Да те же коммунисты! Только и делали, что подбивали на забастовки! Сегодня бастует электростанция, завтра – городской транспорт. И все сидят без света, а на работу добираются пешком. Мог ли я, не дворянин, рассчитывать до 33-го на военную карьеру?

Нойперт. Что-то не видно на наших мундирах офицерских погон!..

Клоц (сменил интонацию). Мы ведь с тобой, Нойперт, сейчас просто болтаем? (Шутливо ткнул его пальцем под ребро.) Скучный, унылый скептик! Советую не отпираться!.. Надо ж иногда и посмеяться!

Нойперт (хмуро). Уж лучше так!

Клоц. Начиная спор, надо понимать кое-какие детали. Стоило нам заняться объединением Европы – под­нялся такой гвалт!..

Швабер. Это евреи натравили на нас весь мир!

Клоц. Не подсказывай!

Швабер. Сейчас подумал: сколько коло­ний было завоевано при Бисмарке! Разве не обязаны мы их вернуть?

Клоц. Вся ваша болтовня, Нойперт, – результат воздействия пропаганды русских! Их с колыбели в этом натаскивают, комиссары!.. Забыл, зачем сказал... А! Говорить они умеют лучше нас!

Швабер. Не будь голова Иванов так задуре­на (этим я одно время интересовался!), – давно бы смекнули что к чему, и вернули царя! И через год каждый мужик будет иметь две пары сапог! А по утрам не в ло­пухи станет бегать, а в свой собственный ватерклозет!

Клоц. Ты такой выдумщик, Швабер! (Криво усмехнулся.) Я понимаю ход твоей мысли!.. Да. Как бы им не прогадать!

Швабер (подкладывает в печку дрова. Неожиданно для себя извлекает из кучи разбитой мебели зеркало в массивной деревянной раме). Какой придурок приволок это зеркало? (С интересом разглядывает своё изображение.) Опа! Ну и рожа!.. Эй, Фольпрехт, взгляни-ка! (Подставляет ему под нос зер­кало.) Нравится?

Фольпрехт. Отстань!

Швабер. Красавец!.. Хорошо просмоленный нос!.. Полюбуйся, полюбуйся! Каково?

 

Заинтере­совавшись, к зеркалу подтягиваются все, кроме раненого  З и г е л я.

 

Траутвейн. Господи! Что ты с нами сделал? Неужели это я, Удо Траутвейн?!

Гундель. Я вас взбодрю! Мы в хорошей компании! Кругом полно призраков! «Симпатяги» на выбор!

Клоц. Вот! Это тоже надо обсудить.  

Швабер. Фольпрехт! (потрепал его по плечу) старый дружище! И до этого были хорошие вопросы! Но есть один, покороче! К тебе буквально «притягивает»! Ты как сама смерть! Не клюнет даже стриженая шлюха! Здесь сходка монстров? (Хохочет.) Я об этом ещё не должен знать?

Фольпрехт. Ты на себя взгляни!.. «образец нордической красоты»!..

Нойперт. Швабер! А вот это я точно знаю наверняка! Настоящий немецкий череп должен быть тыквой, а не грушей – так было задумано! Не рассчитывал, что разговор пойдёт о тебе! (Посмеивается.) Не отвечай!

Швабер. Почему есть негодники, которые радуются?!

 

Отдельные смешки перерастают в конвульсивный хохот.

"Улыбочку! Делаем на лице заготовленное выражение!.. Приготовились! Снимаю! – От зубов остались одни гнилушки! – Есть чем девчонок смешить!  – Подожди, скоро и уши окончательно отвалятся! – Зато «морковка» отрастёт! – Нордический человек!.. "Украшение вселенной"!.. – Й-гы-гы-гы! – «Армия спортсменов»!.. – И-хи-хи-хи! – А-га-га-га-га!.."

 

Нойперт (сорвался в крик). Если б наши жёны увидели нас, они бы только плакали – плакали и выли!

 

Смех, возгласы обрываются.

 

Клоц (прищурил глаза). Вижу, вы повеселели!..

Зигель. Так уж было необходимо забираться в эту проклятую стра­ну! Я к чему, господин фельдфебель? Как здорово всё началось в 39-м! А теперь? Зимнее барахло, к примеру, так и не поступило – ходим в «бумаге»! А ведь "тыловые жеребцы" наверняка пропивают его со связистками!

Швабер. Стоило ему подтянуть ремешок на две дырки и он тут же перекра­сился!

Нойперт. По-вашему, народ принял национал-социализм добровольно? Говорю, ну, вроде как, чтобы понять. Зачем тогда понадобились гестапо и концлагеря?

Швабер. Надо же было что-то делать со всей этой сволочью! что облени­лась от долгой

безработицы, и не хотела привыкать к регу­лярному образу жизни!

Клоц. Это революция, Нойперт! Что вы хотите! «Три года лагеря»!.. Если начистоту, вы дёшево отделались! Во время французской, к примеру, ваша словесная невоздержанность стоила бы вам головы! Всё, бросьте умничать! Из-за того, что вы попали в плен, не следует брать под сомнение всю политику Гитлера!

Швабер. Тебе, Зигель, вообще не стоит рот раскрывать! Заглядывал бы почаще под капот!.. Что-то у Вахтеля машина не заглохла!

Зигель. По русским первобытным дорогам – в проливной дождь!..

Клоц. Надо же было так вляпаться: служить в музыкальном взводе, вдали от передовой, и угодить в плен к русским! – к русским, выходящим из окружения! То-то они обрадовались.

Швабер. Еще неизвестно, кто у кого в плену! Ленинград – блокирован! Попомните моё слово: не позднее рождества Иваны сдадут город!

Фольпрехт. Вопрос – доживем ли!.. Протянуть еще месяц... ха! сущий пустяк.

Швабер. Хорошо бы в картишки перекинуться... да нечем! Тоска...

 

С улицы – шум подъезжающей машины.

 

Фольпрехт. Вот и машина, Зигель! Собирайтесь! Госпиталь, усиленный паёк! Оказывается, не всё так плохо!

 

Входит нагруженный дровами  Т р а у т в е й н.  Руки его обмотаны полосками из одеяла, которые своими концами всё время за что-то цепляются.

 

Швабер. Побольше дров, Траутвейн, не ленись! Чёртова русская зима! Таких морозов я не припомню!

Клоц (приник глазом к щели между оконной рамой и светомаскировкой). Траутвейн! Ко мне! Быстро!.. Откуда машина? Ну! Что там за люди?

Траутвейн. Политрук, из комендатуры!

Клоц. Не тот, что вас с Фольпрехтом допрашивал?

Траутвейн. Он! А с ним – еврейка, военный переводчик.

Швабер. Чёрт побери! Допросы, допросы! Им так нужна моя «родословная»?

Клоц. Политрук... Он нам беду принёс. Если всплывёт история с лагерем под Псковом...

Швабер. Но как Иваны узнают?!

Клоц (сощурившись). Семьям военнослужащих выдаётся хорошее пособие!.. Но если станет известно, что мы не выполнили свой долг...

Траутвейн (заметно нервничает). Мы не можем отвечать за полицейский батальон! Если ребята из батальона решили поразвлечься с русскими девушками!.. Зачем надо было вообще привозить их в лагерь? Такие, типа, головорезы!.. Военнопленные бросились за девушек вступаться...

Клоц. Пойми, Удо! Если русские узнают об этой истории и припрут меня к стенке, пойми, я могу не вы­держать допроса пыткой, и, кто знает, может, они вытянут из меня и твоё имя.

Фольпрехт. Клоц!.. Не нагнетай!

Клоц. Что-о?!.. Да как ты смеешь обращаться ко мне, не называя моего чина!

Фольпрехт. Уже два месяца как немецкие уставы нам не указ!

Клоц. Не забывай инструктаж, Фольпрехт! инструктаж о поведении в плену немецкого солдата! У тебя большая семья! (Приблизился к нему – лицо в лицо.) Всю душу из тебя политрук выбьет! Такая работа!.. Выход один, камарады: надо двигать к своим – назовём так.

Зигель. На улице патрули! Три километра до фронта!.. сплошная линия обороны!

Клоц. Случай нам помогает! Перебьём русских – воспользуемся их машиной. (Похлопал  З и г е л я  по плечу.) Камарад! Мы тебя не бросим! И потом. (Перешёл на шёпот.) У меня припасена граната. В развалинах нашёл, в кармане убитого русского.

Фольпрехт. Какие-то вещи можно не учитывать! Но на каждом перекрёстке пункты проверки документов!

Швабер. Кто там опять булькает? Ты, Фольпрехт? Клыки сточились?! В темноте, под бомбёжку, есть хороший шанс проскочить!

Гундель. Иваны итак отдадут город! Всё идёт по плану! Голодающие скоро поднимут бунт. И падение фронта неизбежно.

Клоц. Голодная апатия!.. Тупая покорность населения! Съели животных, птиц! (К  Н о й - п е р т у.) Представь, какие будут глаза у твоей жены, детей, когда ты нагрянешь домой – живой и невредимый.

Нойперт. Если жрать всё подряд, несколько недель мы протянем!.. В конце концов, Иваны поступят так же, как "пуалю" с Парижем: оставят в городе коменданта, полицию, а сами соберут манатки и смотаются!

Траутвейн. Франция... Славное было времечко, ничего не скажешь! Еды вдоволь!.. шампан­ское почти даром: марка за бутылку! Вот бы куда стоило вернуться.

Швабер (с ухмылкой). Насколько помню, польки тебе были больше по нутру!.. Ну-ну! Не петушись! Я был обязан доложить лейтенан­ту! Поступил запрет не иметь с ними дело – исполняй! Тогда бы, кстати, и не подхватил роскошный сифончик!

 

Голос из репродуктора: «Внимание! Говорит штаб местной противовоздушной обороны города! Граждане! Объявляется воздушная тревога! Воздушная тревога!»

 

Гундель. Была возможность, что нас могут обменять на русских!

Клоц. Не рассуждать! Это приказ! Я всегда объясняю чрезвычайно понятно! Итак! Мы со Швабером выводим к машине раненого Зигеля. Всем остальным держаться рядом. Сигнал – взрыв гранаты!.. воспользоваться моментом внезапности – чтоб тут же разоружить уцелевших русских! И в машину!.. Швабер! Ты сядешь за руль! Переоденешься!.. наденешь ушанку! Я – в кабину. Остальные – в кузов. На выстрелы патрулей не отвечать! И гнать, гнать к фронту! До наших окопов рукой подать! Передвигаемся короткими перебежками!.. Русская граната – принцип действия?!

Швабер. Встряхнуть с силой, и сразу бросить!

Клоц. Случай представился! Бомбёжка нам только на руку!

Нойперт (хмуро). Почему-то не склеивается, нет. Свою войну я прошёл!

Швабер. Струсил? Думаешь, будем скучать по тебе? 

Шушерин (с порога). Зигель! Собирайся! Полуторка пришла! Медсестра доставит тебя в госпиталь!.. залатают и заштопают! (К  Ф о л ь п р е х т у.) Проводи его до машины!.. Дневальный! Получить пайки на семерых и раздать!

Нойперт. Есть! (Поспешил к выходу.)

 

По лестнице спускается  С в е т а. Прошла к печке, греет с мороза руки. Заметив кастрюлю, принюхивается.

 

Шушерин (проследил за её взглядом). Прибавка к ужину! Всё, что напоминает еду, тянут в рот!

Света. Обои? В кастрюле – обои?.. По какой норме у них паёк?

Шушерин. По норме тыловых частей. (Присмотрелся, поднимает с пола обрывок газеты.) Газета, надо полагать, не только прочитана, но и обговорена. Ну-ну!..

Света. С завтрашнего дня нормы снижают – они знают?

Шушерин. Да... Котловка – 300 грамм.

 

Греются у печки. Молчат.

 

Используем их на разборке завалов. Давеча откопали упаковку таблеток. Самые отчаянные попробовали. Итог: один помер. (Передаёт  Ф о л ь п р е х т у  нечто, завёрнутое в бумагу.) Держи! Доппаёк: ворона! Жевать в ней, прямо сказать, нечего! А бульон, какой-никакой, а получится.

Света (к  З и г е л ю). Я – медсестра. Сидите-сидите! Обработаю вам рану. (Меняет повязку у него на лице.) Наложу свежий бинт. В госпитале Эрисмана вас обследует врач.

 

Возвращается  Н о й п е р т. В одной руке несёт термос для пищи, в другой –  завёрнутый в мешковину хлеб. Сразу за ним по лестнице спускается  К о б р и н.

Военнопленные с мисками в руках выстраиваются в очередь. Получив ломтик хлеба и по черпаку каши, усаживаются за стол. Глядят на хлеб; ждут команды.

 

Шушерин. Приступить! (Зашёл к  С в е т е  за спину.) Пойдём, де́вица!  (Потрепал за плечо.) Напою тебя кипятком в караулке. Нет? (Поднимается по лестнице.) Красноармеец Кобрин! На пост! Сменить Ждановича!

Кобрин. Товарищ сержант!.. Пять минут?.. Я сейчас!

 

Ш у ш е р и н  уходит в караулку.

С в е т а  и  К о б р и н  – у печки. Греют руки. С улыбками переглядываются.

 

Света. Откуда у тебя эта шинель?

Кобрин. Заметила? Места нужно знать! (Отогнул полу шинели.) Курсантская!

Света. Она разве теплее?

Кобрин. Сукно у ней, разумеется, получше. Но глав­ное – подогнана и по фигуре, и по росту. В той, необъятной, – сама говорила: на беспризорника похож!

Света. Ох, Серёжка...

Кобрин. Видишь, что-то уже удалось! (Колет штык-ножом лучину.) Кстати, в Госнардоме возобновились опер­ные спектакли. "Онегин" идёт. Обдумываю трюк, как билеты достать.

Света. В самом деле?.. Знаешь, очень хочется! Но в госпитале много раненых. Медперсонала не хватает. Я подумаю.

 

Обмениваясь улыбками, переглядываются. Молчат.

 

Руки от огня пощипывает... Чувствуется, вы здесь не особенно мёрзнете! Помещение небольшое – и печурка выручит. Видел, какие в госпитале пала­ты огромные; разве их «буржуйками» прогреешь? Раненых накрываем двумя-тремя одеялами. Пар от дыхания поднимается – значит, жив.

Кобрин. Да! Я ведь маму твою встретил. Вчера, когда за фонарём заходил.

Света (изменилась в лице). Как мама?

Кобрин. Знаешь, едва не проскочил мимо. Хорошо, она окликнула. Помог по лестнице спуститься. В доме почти никого не осталось. Артобстрелы! Я ведь своих уговорил перебраться на Ва­сильевский остров.

 

Молчат.

 

Света. Мама только-только стала поправляться, а тут одно снижение пайка за другим. Была, правда, свекла и картошка: Володя в Лесном накопал. Мы с папой приносим что удаётся сэкономить. Только вырваться теперь тяжело: и он, и я на казарменном по­ложении.

 

Входят  Г р е б н ё в,  Б а с я,  Ш у ш е р и н.

 

Шушерин (положил руку на плечо  З и г е л я). Поел? Взять личные вещи! На выход!

Гребнёв.  Общее построение! Сержант! Провести поверку военнопленных!

Шушерин. Есть!.. Стаановись! (Ждёт, пока немцы выстроятся в шеренгу.) Смирно! (Проводит перекличку.) Товарищ политрук! Докладывает сержант Шушерин! По списку – 7 человек! один – раненый!

Гребнёв.  Вольно!

Шушерин. Вольно!

Гребнёв (хмуро оглядел строй). Не думали, что мы так долго продержимся?.. Что ж. Постараюсь вам разжевать. Да, нам плохо! А с чего станет хорошо?.. Прихожу к своим, открываю дверь – улыбаются, радуются. Но глаза! В глазах, как ни прячь... одно: "Хлеба!" Дашенька... Раньше просила: "Папа, хочу кушать". Вторую неделю не просит. Только следит – следит за каждым движением: вдруг из кармана ещё что-то достану. А едят!.. Не могу! – выхожу в коридор... будто бы покурить... Эй, ты, фельдфебель! Слышишь меня? Ты прожуй мою мысль, прожуй! Я-то знаю: сиди вы у себя дома – было бы лучше и для вас, и для нас!.. Соседка, с третьей площадки. Родила в сентябре. Соевого молока не хватает. Вскрывала себе вены и кормила малышку кровью... Надо ли объяснять: все – женщины, старики, дети – понимают: если ваши войдут в город, нам не жить!..

 

Слышны разрывы бомб. Сыпется штукатурка.

 

Шушерин. Бомбёжка началась. Может, переждёте?

Гребнёв (прислушивается). Гула обвалов не слышно. На Петроградской бомбят. (Молча передаёт   Б а с е  листок бумаги.)

Бася (зачитывает). Гундель! Клоц!.. Шаг вперёд!

Гребнёв. Сержант! Отконвоировать этих двоих к машине!

Шушерин. Ранцы, личные вещи брать?

Гребнёв. Какие у них ещё личные вещи?

Шушерин. Музыкальные инструменты.

Гребнёв. Всё поперёк разума! «Музыкальные инструменты»... Шутим?

Кобрин (к  Г у н д е л ю  и  К л о ц у). К машине! Давай-давай! Пошевеливайся! (К  С в е - т е.)  Приготовил фонарь для тебя! Зайди в караулку забери!

 

Первым по лестнице поднимается  Г у н д е л ь.  К л о ц  помогает идти  З и г е л ю.  Далее –  Г р е б н ё в,  Б а с я, С в е т а,  К о б р и н.

 

Шушерин. Дневальный! Прибрать на столе!

 

Разрыв бомбы тряхнуло стены. Взрывная волна валит всех на пол. Крики, стоны. Долгий шум обвала. Подвал быстро заволокло пылью.

 

Встать на ноги! К стене! Поднять руки! К стене! К стене!! Руки за голову! (Стреляет из винтовки в потолок.) Сбили меня с ног!очумели от страха! К стене!! Руки за голову! (К  Б а с е, спускающейся по лестнице.) Цела?.. Политрук, Кобрин – что с ними? (Б а с я  не может говорить, её выворачивает от кашля.) Кровь на руке! Пальцы согни!.. Похоже, кости целы. Сможешь сама перевязать? Держи бинт!.. О как! Крепко тряхнуло! Прямое попадание! Я – наверх! Надо оценить обстановку.

Света (ведёт  Г р е б н ё в а). Сержант! Людей завалило!.. Помогите Серёже, он откапывает! Этих я сама перевяжу!

Шушерин. Кобрин жив? Ну, слава Богу!.. Опустить руки! Все на разборку завала! Давай... наверх! Медсестра! Готовьтесь к приёму раненых!

Света (кричит  Г р е б н ё в у  в ухо). Товарищ политрук! Можете говорить? Вы слышите меня?

Гребнёв (хрипит). Звон в голове... (Старается удерживать равновесие.) Говори громче!

Света. Дышите!.. глубже дышите! (К  Т р а у т в е й н у.) Помогите положить его на нары! Кровь из ушей. Похоже, контузия. Осторожно, глаза кровят! полопаются сосуды! (К         Б а с е.) Что с тобой? Рана – глубокая?

Бася. Займись политруком! Сама сделаю перевязку. Немного продышусь... горло песком забило.

Света. Держи цинковую мазь. (К  Н о й п е р т у.) Кипяти воду! Обработать раны – сейчас это главное!

Шушерин (ведёт  З и г е л я). Этот цел! Принимай! Но двоих завалило. Кричат. Бог поможет, отроем! Фугасная бомба! Плохо, если фасад обвалился!  Беспокоят меня, медсестра, бойцы в караулке. Вот где сейчас тяжело. (Возвращается к завалу.)

Гребнёв (бредит). Не могу встать... ноги не слушаются... Встать!.. Встать!...

 

Ш у ш е р и н  и  Ф о л ь п р е х т  ведут под руки  К л о ц а.  Тот с головы до ног в пыли, лицо, руки в крови. Болезненно стонет.

 

Света. Усаживайте его на нары! (Помогает  К л о ц у  расстегнуть шинель. Тот вскрикнул.) Похоже, что-то с плечом. (Делает осмотр руки.)

Шушерин. Вывих плеча? Вправим! Делал так три раза!.. Кладите его на нары! Всуньте ему в рот его правый кулак – чтоб заглушить вопли. (Упираясь в нары ногой, тянет левую руку К л о ц а  на себя, слегка поворачивая кнаружи. Слышен характерный щёлкающий звук.) Неплохо, а?!

 

К л о ц   ощупывает повреждённую руку. Губы у него задрожали. Всхлипывает.

 

Света  Ф о л ь п р е х т у).  Больше горячей воды!.. Плохо, антисептиков у меня нет.

Шушерин (дотошно осматривает стены, потолок). Первое, конечно, – оглядеться. Водопровод, на счастье, замёрз; хоть не затопит. Тяга тоже осталась! дымуходит. Дрова есть! Вывод: будем греться! (Срывает с окна светомаскировку.) Вот чего я опасался! окнов аккурат в зоне обвала! Беспокойный участок фронта! местные давно поразъехались кто куда. Если караулку накрыло, первая надежда – на квартального милиционера.

Света. А что с продуктами?

Кобрин (спускается по лестнице). Крупа, сухари – всё в караулке осталось.

Шушерин. Уши не оторвало?.. Кажется, я нашёл тебе, Кобрин, занятие. Слушай сюда. Работать будем в две бригады, на подмену. Чтоб в двух словах: времени у нас, милые мои, двое, ну, может, трое суток. Это пока будем в силе.

Кобрин. По вертикали рыть бесполезно. Предлагаю расчистить один пролёт, а там – по обстоятельствам: влево, вправо! пробиваться в квартиры, к окнам!

Шушерин. Нам на руку, что ты злой на работу.

 

Звуки, происхождение которых трудно объяснить. Прислушиваются.

 

Кобрин. Попробую сделать предварительный расчёт.

Бася (стонет сквозь зубы). Пламя... буквально из-под ног вырвалось!.. Стена раскалённого воздуха! Поразбросало людей будто щепки!

Света. Бася! Тебе нельзя подыматься!

Бася. Странно слышу свой голос, но со стороны! (Нервно засмеялась и осеклась.) Будто пузырьки в ушах лопаются!

Света. У тебя голова кружится. Ложись на спину. Отдышись.

Бася. Я посплю. Ничего? Да иди уже! Придётся вам теперь любоваться мной поневоле.

 

Ш у ш е р и н  – колотит поленом по паровому котлу: постучит – прислушается, ожидая услышать ответный стук сверху, постучит – прислушается.

 

Света (закончила с перевязкой  Г р е б н ё в а).  Бредит политрук: пульс то тридцать, то сто. Плохо, из лекарств у меня только цинковая мазь.

 

·                                         Сцена II

Отработав смену на расчистке завала, в подвал спускаются  в о е н н о п л е н н ы е.  Несут мёртвого Гунделя.

 

Шушерин (остановил их жестом руки). Откопали всё-таки? Закройте ему глаза!.. Кричал, просил, чтоб пристрелили!.. Да, страшная смерть. О как оно получилось: крысы в полчаса нос, рот объели!.. Фольпрехт – дневальный! Остальным – отдыхать!

Кобрин (прихлёбывает кипяток из кружки). Да вот вам, к примеру. Американские индейцы, чтоб притупить голод, листья коки жуют. Раскрываю секрет: ремень жевать куда интересней! Давно планировал. Только не хватало повода.

Шушерин. Кипяток допил? Ну, всё равно, что напился и наелся! Молодцом!

Кобрин Конечно, не всякий ремень годится в пищу. К примеру, наши, химически обрабо­танные. Зато у немцев ремни – из сыромятной кожи. Эти хорошо разварятся. (Берёт лопату, уходит вслед за  С в е т о й  и  Ш у ш е р и н ы м  на расчистку завала.)

 

На нарах, укрытый одеялами, бредит  Г р е б н ё в.

 

Бася. Сдать всем ремни! (К  Ф о л ь п р е х т у.) Ремни – в кастрюлю! Приказ сержанта! (Берёт лопату. Идёт к завалу.) Будешь варить «студень»! Мы проконтролируем твою добросовестность!

 

 

Приобрести пьесу можно в электронном магазине Amazon.

 

Переход по ссылке:

 

 

https://www.amazon.com/Tsugunder-Russian-Alexander-Chugunov/dp/1537636669/ref=sr_1_1?s=books&ie=UTF8&qid=1473807204&sr=1-1

 

 

 


Яндекс.Метрика
Flag Counter
Flag Counter