"Военнопленные"

                                                                (трагедия)


 

 

Краткая аннотация

 

     Ленинград - ноябрь 1941 г.   Москва, Мюнхен - наши дни. 

    История германского полкового оркестра, пленённого в августе 1941 г., под Ленинградом (реальный факт). Страх смерти от голода и болезней толкает военнопленных на побег.  

     История, связавшая немцев-военнопленных и их конвоиров (взгляд на войну из немецкого окопа).

    Трагедия блокадного города. 

     Фашизм - как болезнь, которая опять и опять возвращается. 


Download
Текст пьесы на русском языке
Военнопленные.doc
Microsoft Word Document 342.5 KB

 

Действующие лица:

Шушерин Кондрат Игнатьевич – сержант,

Гребнёв – политрук,

Кобрин Сергей – красноармеец,

Света – медсестра,

Бася – военный переводчик.

Клоц – фельдфебель,

Швабер – ефрейтор,

Ганс Фольпрехт – ефрейтор,

Йохан Зигель – ефрейтор,

Эрвин Нойперт – рядовой,

Удо Траутвейн – рядовой,

Гундель – рядовой.

Московские полицейские. Таджики-эмигранты.

Полицейские Мюнхена. Турки-эмиг­ранты.

  

Место и время действия:

Ленинград (ноябрь 1941). Москва, Мюнхен (наши дни).


·                                Пролог

Москва... Возбуждённые крики толпы. Мегафоны выплёвывают команды полицейских. Беспорядочная пальба. Топот разбегающихся людей.

(Слова, вперемежку с икотой: «Шох мондан! Даст ба хун олудан!.. Ба аслаш мекашад!..  Кушиш!.. Дил хун ме-шавад!..»)

– Кто завалил таджиков?!.. Лейтенант! Ты поупражнялся?

– Наци поработали, – битами забили!

Э! А там что за «зрители»?!.. Оделись понаряднее: прямо в трусах. Типа театральное представление. Типа дресс-код такой. Эй, ты! Документы!.. Всё-таки до него не доходит. Уставился кровавыми глазами. Лыбится!.. Не очень-то они на таджиков смахивают, а?

Судя по лицам, у них вовсе нет имён.

– Ничего, это ко мне!.. Да, насмотришься на такую рожу – смеяться уже не получается. Колченогий! Да, ты! Из больнички? Freaks? Die Stadt verwandelt in die Crapper! Zerquetschen!..

 – Похоже, приятели с лохмотьями переборщили!

– Разберёмся!.. Пакуем! (В недоумении вертит головой.)  Слушай, я что-то не отследил. А где эти... оборванцы?! Опа! Ловко! Странным образом... испарились!.. Нерадостно получилось!

В переулке возобновляется беспорядочная пальба.

 

·                                         Сцена I

Ленинград... Подвал полуразрушенного дома (судя по паровым котлам, занимающим едва ли не половину пространства, ещё недавно здесь располагалась бойлерная).

Вечер. В зарешёченное окно просачивается свет от далёкого пожара. Временами долетает гул артобстрела.

Скрипнула дверь. По лестнице, под конвоем красноармейца К о б р и н а, гуськом спускаются замотанные в тряпьё немцы-военнопленные.

Н о й п е р т  зажигает коптилку. Тусклый свет вырывает из темноты сводчатый потолок, печку-времянку, нары по разные стороны стен, несколько табуреток, стол.

 

Кобрин. Опустить светомаскировку!.. Дневальный! Готовьте раненого к отправке в госпиталь! (Поднимается наверх в караулку.)

Клоц. Знаем мы эти госпитали. Наверняка рядом с кладбищем.

Зигель (глаза скрыты под повязкой; нервно ощупывает свои карманы). В бумажнике были фотографии... Лизхен, Эльзы, Пауля... Фотографии жены, детей!..

Фольпрехт. Успокойся, Йохан. Бумажник... фотографии – всё на месте!

Зигель (всхлипнул). Спустившись сюда впервые, веришь – гортань спёрло! Котлы паровые... окровавленная вата... лёд на стенах!.. «Вот она, та самая могила»!

Клоц. Критика правильна, Зигель! Сцену можно было бы оборудовать с большей фантазией!

Фольпрехт. Не разматывай бинт! Глазами двигать можешь? Поморгай-поморгай!.. Не трожь рану, Йохан!

Зигель. Что с фотографией, Ганс?.. края обсыпаются! Она обгорела?.. Почему мне, старому человеку, суждено пережить это?! (Плечи его содрогаются.) Разве мало с меня девятьсот восемнадцатого? Эльза, Лизхен... Пауль...

Швабер (разогревает нечто коричневое в кастрюльке. Напевает). "Девчонок наших давайте спросим! Неужто летом штанишки носят?"

Клоц (принюхивается). Да, пахнет не гамбургским супом: помётом! Если сказать словами: как ты можешь это есть?!

Швабер. Все просто, господин фельдфебель!

Клоц. Коротко! по-солдатски!

Швабер. Впихнул в рот – и тут же про­глотил, не пережевывая! Чтоб вкуса не чувствовать!

Зигель. Святая Мария, матерь божья, будь нашей опорой и защитой!.. Святой Иосиф, заступник и предстатель, помолись за нас, помолись за нас грешных!..

Клоц. Примет ли обои мой желудок?.. Есть это нельзя! можно только любоваться! Могу выблевать все свои внутренности!

Швабер. Обои – на клею. Мука! А брюху только это и надо. (Помешивает черпаком.) Если правильно произвести основу: хорошенько растопить обои! – рецепт может попасть в историю кулинарии. Может, всё-таки попробуете, господин фельдфебель?

Клоц. Вознаградить себя? (Сплюнул.) Нет! Всё-таки пропускаю! Да-а… Война – всегда испытание. (Потыкал пальцем Ш в а б е р а  в грудь.) Солдат – не растлитель кухарок! Пощекотать её кончиками усов – не это главное.

Швабер. Господин фельдфебель! Характер арийца формирует крепкий отцовский шлепок!.. Я не жалею, что оказался в вермах­те! Что я видел в своей деревне? Работа в поле, да зуботычины отца. А тут – Польша, Бельгия, Франция... Трофеи, трофеи. И везде есть преаппетитные бабёнки. Немки, как ни крути, насчёт внешности... либо тощи, словно спаржа, либо – заливное. А грудь – что у дойной коро­вы. Француженки куда породистей. Да, Гунделъ? Как ни сыпал повар соду в кофе (спать не давала ему наша потенция!) – ничто не могло удержать! Уж очень изощрённые, стервочки!

Гундель. Но палец им в рот не клади: корыстны.

Швабер. А ты, конечно, и на бабах рассчитывал сэкономить!.. Помню, в Бордо одна мне досталась!.. груди торчком, и словно стальные! Гаечным ключом не свернёшь!

Нойперт. «Клюв»!.. хватит молоть!

Швабер. Хочется поболтать о вшах и поно­се?!

Клоц. Тебе, Нойперт, надо было чаще иметь дело с бабами.

Швабер. И каждую ночь – с другой! Стал бы похож на перца!

Нойперт. Нет твоего опыта.

Швабер. Уж я дал подзаработать многим привлекательным девчонкам! (Хмуро приглядывается к  Ф о л ь п р е х т у.) Опять читаешь эту паскудную газетёнку? По-моему, мы решили бойкотировать "Дас фрейе верт"! Чёрт вас побери, ну что могут напечатать русские в газете, издаваемой для военнопленных?

Фольпрехт. Попробую тебя развеселить!.. "Обращение к немецкому народу"!

Швабер (вырвал газету и с вызовом высморкался в неё). Кому-то подштопать задницу, а? Или расшатать зуб? Тем, у кого голова срослась неправильно!.. К немецкому народу может обращаться только фюрер!

Клоц. Вся наша беда, камарады: по вечерам нам нечем заняться. Оттого и лезет в голову всякий вздор. Что скажешь, Фольпрехт?

Фольпрехт. Лучшее, на что я могу рассчитывать в этой войне... остаться в живых.

Нойперт. А вот твой отец, Клоц, получив дешёвые кредиты, наверняка откроет парочку-другую мастерских по пошиву солдатских сапог!

Клоц. Но и тебя, по-моему, не обошли! Разве не получил ты работу? Что дали Германии эти, ваши... сколько? почти 20 партий?! Четырнадцать лет национального бедствия! Да те же коммунисты! Только и делали, что подбивали на забастовки! Сегодня бастует электростанция, завтра – городской транспорт. И все сидят без света, а на работу добираются пешком. (Сменил интонацию.) Мы ведь сейчас, Нойперт, с тобой просто болтаем? (Шутливо ткнул его пальцем под ребро.) Надо ж иногда и посмеяться!.. Отец действительно расширил своё дело!.. А я? Мог ли я, не дворянин, рассчитывать до 33-го на военную карьеру?

Нойперт. Что-то не видно на наших мундирах офицерских погон!

Клоц. Вся ваша болтовня, Нойперт, – результат воздействия пропаганды русских!

Швабер. Это евреи натравили на нас весь мир!

Клоц. Не подсказывай!

 

 

Швабер. Стоило нам заняться объединением Европы – под­нялся такой гвалт!.. Сейчас подумал, господин фельдфебель: сколько коло­ний было завоевано при Бисмарке! Разве не обязаны мы их вернуть?

Клоц. Русских с колыбели натаскивают в пропаганде, – комиссары!.. Вот, теперь забыл, зачем сказал... А! Говорить они умеют лучше нас!.. Не будь голова Иванов так задуре­на – давно бы смекнули что к чему, – и вернули царя! И через год каждый мужик будет иметь две пары сапог!..

Швабер (подкладывает в печку дрова). А по утрам не в ло­пухи станет бегать, а в свой собственный ватерклозет! (Обнаружил в куче разбитой мебели зеркало в массивной деревянной раме.) Какой придурок приволок это зеркало? (С интересом разглядывает своё отражение.) Опа! Ну и рожа!.. Эй, Фольпрехт, взгляни-ка! (Подставляет ему под нос зер­кало.) Нравится?

Фольпрехт. Отстань!

Швабер. Красавец! хорошо просмоленный нос! Полюбуйся, полюбуйся! Каково?

 

Заинтере­совавшись, к зеркалу подтягиваются все, кроме раненого З и г е л я.

 

Траутвейн. Господи! Что ты с нами сделал? Неужели это я, Удо Траутвейн?!

Гундель. Я вас взбодрю! мы в хорошей компании! Кругом полно призраков! «симпатяги» на выбор!

Швабер. Здесь сходка монстров? (Хохочет.) Фольпрехт! Ты как сама смерть! Не клюнет даже стриженая шлюха!

Фольпрехт. Ты на себя взгляни!.. «образец нордической красоты»!

Нойперт. Швабер! Разговор пойдёт о тебе! Настоящий немецкий череп должен быть тыквой, а не грушей, – (пихнул его в бок) так было задумано!

Швабер. Почему есть негодники, которые радуются?!

 

Отдельные смешки перерастают в конвульсивный хохот: "Улыбочку! Делаем на лице заготовленное выражение!.. Снимаю! – От зубов остались одни гнилушки! – Есть чем девчонок смешить!  – Подожди, скоро и уши окончательно отвалятся! – Зато «морковка» отрастёт! – Нордический человек!.. "Украшение вселенной"!.. – Й-гы-гы-гы! – «Армия спортсменов»!.. – И-хи-хи-хи! – А-га-га-га-га!.."

 

Нойперт (ударом сапога расколол зеркало). Если б наши жёны увидели нас… они бы только плакали, – плакали и выли!

 

Смех, возгласы обрываются.

 

Гундель. Так уж было необходимо забираться в эту проклятую стра­ну!.. Как здорово всё начиналось в 39-м! А теперь? Зимнее барахло, к примеру, так и не поступило: ходим в «бумаге». А ведь "тыловые жеребцы" наверняка пропивают его со связистками.

Швабер. Тебе, Гундель, вообще не стоит рот раскрывать. Заглядывал бы почаще под капот! Что-то у Вахтеля машина не заглохла!

Гундель. По русским первобытным дорогам – в проливной дождь!..

Фольпрехт. Надо же было, на самом деле, так вляпаться: служить в музыкальном взводе, вдали от передовой, и угодить в плен к русским! – к русским, выходящим из окружения!

Швабер. Еще неизвестно, кто у кого в плену! Ленинград – блокирован! Попомните моё слово: не позднее рождества Иваны сдадут город!

Фольпрехт. Вопрос – доживем ли!.. Протянуть еще месяц...

Швабер. Стоило ему подтянуть ремешок на две дырки, и он тут же перекра­сился!

Нойперт. Этот, с пулей в голове. Он уже достал!

Швабер. Выговорил с трёх раз… Мне это не запоминать?

Нойперт. По-твоему, народ принял национал-социализм добровольно? Зачем тогда понадобились гестапо и концлагеря?

Швабер. Надо же было что-то делать со всей этой сволочью! Облени­лись от долгой безработицы… Ждать, пока вы, дурошлёпы, привыкнете к регу­лярному образу жизни?!

Клоц. Это революция, Нойперт! Что вы хотите!.. «Три года лагеря». Если начистоту, вы дёшево отделались. Во время французской, к примеру, ваша словесная невоздержанность стоила бы вам головы. Всё, бросьте умничать! Из-за того, что вы попали в плен, не следует брать под сомнение всю политику Гитлера!

 

С улицы – шум подъезжающей полуторки.

 

Фольпрехт. Вот и машина. Собирайтесь, Зигель. Госпиталь, усиленный паёк. Оказывается, не всё так плохо.

Швабер. Хорошо бы в картишки перекинуться… Да нечем!.. Тоска...

 

Входит нагруженный дровами Т р а у т в е й н.  Руки его обмотаны полосками из одеяла, которые своими концами всё время за что-то цепляются.

 

Швабер. Побольше дров, Траутвейн, не ленись. Чёртова русская зима. Таких морозов я не припомню.

Клоц (приник глазом к щели между оконной рамой и светомаскировкой). Откуда машина?.. Траутвейн! Что там за люди?

Траутвейн. Политрук, из комендатуры!

Клоц. Не тот, что допрашивал вас с Фольпрехтом?

Траутвейн. Он! А с ним – еврейка, военный переводчик.

Швабер. Чёрт побери! Допросы, допросы! Им так нужна моя «родословная»?!

Клоц. Политрук... Он нам беду принёс. Если всплывёт история с лагерем под Псковом...

Швабер. Но как Иваны узнают?!

Клоц. Семьям военнослужащих выдаётся хорошее пособие!.. Но если станет известно, что мы не выполнили свой долг...

Траутвейн. Мы не можем отвечать за полицейский батальон! Если ребята из батальона решили поразвлечься с русскими девушками!.. Зачем надо было вообще привозить их в лагерь? Такие, типа, головорезы!.. Военнопленные бросились за девушек вступаться...

Клоц. Пойми, Удо! Если русские узнают об этой истории, меня потащат на допрос. Выдержать допрос пыткой!..

Фольпрехт. Клоц!.. не нагнетай!

Клоц. Что-о?! Да как ты смеешь обращаться ко мне, не называя моего чина!

Фольпрехт. Уже два месяца как немецкие уставы нам не указ!

Клоц. Не забывай инструктаж, Фольпрехт! инструктаж о поведении в плену немецкого солдата! (Приблизился к нему: лицо в лицо.) У тебя большая семья!.. Политрук выбьет из тебя всю душу! Такая работа!.. Выход один, камарады: надо двигать к своим, – назовём так.

Зигель. На улице патрули! До фронта три километра!.. сплошная линия обороны!

Клоц. Случай нам помогает! Перебьём русских – воспользуемся их машиной. (Похлопал З и г е л я  по плечу.) Камарад! Мы тебя не бросим! (Перешёл на шёпот.) И потом. У меня припасена граната. В развалинах нашёл, в кармане убитого русского.

Фольпрехт. На каждом перекрёстке пункты проверки документов…

Швабер. Кто там опять булькает? Клыки сточились?!.. В темноте, под бомбёжку, хороший шанс проскочить!

Гундель. Иваны итак отдадут город! Всё идёт по плану! Голодающие скоро поднимут бунт, и падение фронта неизбежно.

Клоц. Голодная апатия! Тупая покорность!.. Съели животных, птиц… (К  Н о й п е р т у.) Представь, какие глаза будут у твоей жены, детей, когда ты нагрянешь домой – живой и невредимый.

Нойперт. Если жрать всё подряд, несколько недель мы протянем. В конце концов, Иваны поступят так же, как "пуалю" с Парижем: оставят в городе коменданта, полицию, а сами соберут манатки и смотаются.

Траутвейн. Франция... Славное было времечко, ничего не скажешь! Еды вдоволь!.. шампан­ское почти даром: марка за бутылку. Вот куда бы стоило вернуться.

Швабер. Насколько помню, польки тебе были больше по нутру!.. Ну-ну! Не петушись! Поступил запрет не иметь с ними дело, – исполняй! Тогда бы, кстати, и не подхватил роскошный сифончик!

 

Голос из репродуктора: «Внимание! Говорит штаб местной противовоздушной обороны города! Граждане! Объявляется воздушная тревога! Воздушная тревога!..»

 

Гундель. Ведь есть возможность: нас могут обменять на русских!

Клоц. Не рассуждать! Это приказ! Итак! Мы со Швабером выводим к машине раненого Зигеля. Всем остальным держаться рядом. Сигнал – взрыв гранаты!.. момент внезапности поможет нам разоружить уцелевших русских. И в машину!.. Гундель! Сядешь за руль! Переоденешься!.. наденешь ушанку! Я – в кабину. Остальные – в кузов. На выстрелы патрулей не отвечать! И гнать, гнать к фронту! До наших окопов рукой подать! (К Ш в а б е р у.) Русская граната – принцип действия?

Швабер. Встряхнуть с силой, и сразу бросить.

Клоц. Случай представился!.. Бомбёжка нам только на руку!

Нойперт. Нет, почему-то не склеивается… Свою войну я прошёл.

Швабер. Струсил? Думаешь, будем скучать по тебе? 

Шушерин (с порога). Зигель! собирайся! Медсестра доставит тебя в госпиталь! залатают и заштопают! (К  Ф о л ь п р е х т у.) Проводи его до машины! (К Н о й п е р т у.) Дневальный! Получить пайки на семерых и раздать!

 

Н о й п е р т  торопливо уходит в караулку.

По лестнице спускается С в е т а. Прошла к печке, греет руки с мороза. Заметив кастрюлю, принюхивается.

 

Света. Обои? В кастрюле – обои?.. По какой норме у них паёк?

Шушерин. По норме тыловых частей. Всё, что напоминает еду, тянут в рот. (Поднимает с пола обрывок газеты.) Газета, надо полагать, не только прочитана… Ну-ну!..

Света. С завтрашнего дня нормы снижают, – они знают?

Шушерин. Да... котловка: 300 грамм.

 

Греются у печки. Молчат.

 

Используем их на разборке завалов. Давеча откопали упаковку таблеток. Самые отчаянные попробовали. Итог: один помер. (Подозвал рукой Ф о л ь п р е х т а.) Держи! доппаёк: ворона. Жевать в ней, прямо сказать, нечего. А бульон, какой-никакой, а получится.

Света (к З и г е л ю). Я – медсестра. Сидите-сидите! Обработаю вам рану. (Меняет повязку у него на лице.) В госпитале Эрисмана вас обследует врач.

 

Возвращается Н о й п е р т. В одной руке несёт термос для пищи, в другой – завёрнутый в мешковину хлеб. Вслед за ним по лестнице спускается К о б р и н.

Военнопленные с мисками в руках выстроились в очередь. Получив ломтик хлеба и по черпаку каши, усаживаются за стол. Глядят на хлеб: ждут команды.

 

Шушерин. Приступить к приёму пищи! (К С в е т е.) Пойдём, де́вица!  Напою тебя с мороза кипятком в караулке. А то давай! (Поднимается по лестнице.) Красноармеец Кобрин! На пост! Сменить Ждановича!

Кобрин. Товарищ сержант!.. Пять минут?

 

Ш у ш е р и н  уходит в караулку.

С в е т а  и  К о б р и н – у печки. Греют руки, переглядываются.

 

Света. Откуда у тебя эта шинель?

Кобрин. Заметила? Места нужно знать. (Отогнул полу шинели.) Курсантская.

Света. Она разве теплее?

Кобрин. Сукно у ней, разумеется, получше. Но глав­ное – подогнана и по фигуре, и по росту. В той, необъятной, – сама смеялась: на беспризорника похож.

Света. Вполне даже смотрится.

Кобрин. Видишь, что-то уже удалось. (Колет штык-ножом лучину.) В Госнардоме возобновились опер­ные спектакли. "Онегин" идёт. Обдумываю трюк, как билеты достать.

Света. Могу себе представить... Знаешь, очень хочется. Но в госпитале много раненых. Медперсонала не хватает.

 

Переглядываясь, обмениваются улыбками. Молчат.

 

Руки от огня пощипывает. Похоже, вы не особенно здесь мёрзнете. Помещение небольшое – и печурка выручит. Видел, какие в госпитале пала­ты огромные; их разве «буржуйками» прогреешь? Раненых накрываем двумя-тремя одеялами. Пар от дыхания поднимается – значит, жив.

Кобрин. Да! Я ведь маму твою встретил. Вчера к своим за фонарём заходил.

Света (изменилась в лице). Как мама?

Кобрин. Получилось так как-то. Едва не проскочил мимо. Хорошо, окликнула. Помог по лестнице спуститься. В доме почти никого не осталось. Артобстрелы! Я ведь своих уговорил всё-таки перебраться на Ва­сильевский.

 

Молчат.

 

Света. Мама едва стала поправляться, а тут одно снижение пайка за другим. Была, правда, мороженая свекла и картошка: Володя в Лесном накопал. Мы с папой приносим – из того, что сэкономим. Только теперь тяжело вырваться: и он, и я на казарменном по­ложении.

 

По лестнице спускаются Г р е б н ё в, Б а с я, Ш у ш е р и н.

 

Шушерин (положил руку на плечо З и г е л я). Поел? Взять личные вещи! На выход!

Гребнёв. Общее построение! (К Ш у ш е р и н у.) Сержант! Провести поверку военнопленных!

Шушерин. Есть!.. Стаановись! (Ждёт, пока не выровняется строй.) Смирно! (Проведя поверку, развернулся к Г р е б н ё в у.) Товарищ политрук! Докладывает сержант Шушерин! По списку: 7 человек! один – раненый!

Гребнёв.  Вольно!

Шушерин. Вольно!

Гребнёв (хмуро оглядел строй). Не думали, что мы так долго продержимся?.. Что ж. Постараюсь вам разжевать. Да, нам плохо! А с чего станет хорошо?.. Прихожу к своим, открываю дверь – улыбаются, радуются. Но глаза! В глазах, как ни прячь... одно: "Хлеба!" Дашенька... Раньше просила: "Папа, хочу кушать". Вторую неделю не просит. Только следит – следит за каждым движением: вдруг из кармана ещё что-то достану. А едят!.. Не могу! – выхожу в коридор... будто бы покурить... Эй, ты, фельдфебель! Слышишь меня? Ты прожуй мою мысль, прожуй! Я-то знаю: сиди вы у себя дома – было бы лучше и для вас, и для нас!.. Соседка, с третьей площадки. Родила в сентябре. Соевого молока не хватает. Вскрывала себе вены и кормила малышку кровью. Надо ли объяснять: все – женщины, старики, дети – понимают: если ваши войдут в город, нам не жить!..

 

Слышны разрывы бомб; всякий раз сыпется штукатурка.

 

Шушерин. Товарищ политрук! Бомбёжка… Может, переждёте?

Гребнёв. Гула обвалов не слышно. (Прислушивается.) На Петроградской бомбят. (К Б а с е.) К машине!

Бася. Гундель! Клоц! Шаг вперёд! (К Ш у ш е р и н у.) Отконвоировать этих двоих к машине!

Шушерин. Ранцы, личные вещи брать?

Гребнёв. Какие у них ещё личные вещи?

Шушерин. Музыкальные инструменты…

Гребнёв. Всё поперёк разума! «Музыкальные инструменты». Шутим?

Кобрин (к Г у н д е л ю  и  К л о ц у). К машине! Наверх!.. Давай-давай! (К С в е т е.)  Зайди обязательно в караулку. Приготовил фонарь для тебя. Забери.

 

Первым по лестнице поднимается Г р е б н ё в.  Г у н д е л ь ведёт З и г е л я.  Далее – К л о ц, Б а с я, С в е т а, К о б р и н.

 

Шушерин. Дневальный! Прибрать на столе!

 

Разрыв бомбы. Взрывная волна валит всех на пол. Долгий шум обвала. Подвал заволокло пылью. Крики, стоны.

 

Встать! Лицом к стене! Встать! Руки за голову! (Стреляет из винтовки в потолок.) Сбили меня с ног!очумели от страха! К стене! Поднять руки! (К  Б а с е.) Цела?.. Политрук, Кобрин – что с ними? (Б а с ю выворачивает от кашля.) Кровь на руке! Пальцы согни!.. Похоже, кости целы. Держи бинт! Сможешь сама перевязать? (Помогает ей сесть.) О как! Крепко тряхнуло! Прямое попадание! Я – наверх! надо оценить обстановку!

Света (ведёт Г р е б н ё в а). Сержант! Людей завалило!.. Помогите Серёже: он откапывает! Этих я сама перевяжу!

Шушерин. Кобрин жив? Ну, слава Богу! (К  в о е н н о п л е н н ы м.) Опустить руки! Все на разборку завала!.. Медсестра! Готовьтесь к приёму раненых!

Света (кричит Г р е б н ё в у  в ухо). Товарищ политрук! Можете говорить? Вы слышите меня?

Гребнёв (хрипит). Звон в голове... (Старается удерживать равновесие.) Говори громче!

Света. Дышите!.. глубже дышите!.. Кровь из ушей. Похоже, контузия. Осторожно,глаза кровят!.. сосуды полопаются! (К Т р а у т в е й н у.) Помогите уложить его на нары! (К         Б а с е.) Что с тобой? Рана – глубокая?

Бася. Займись политруком!.. Сама сделаю себе перевязку. Немного только продышусь... песком горло забило.

Света. Бери, цинковая мазь. Обработай рану. (К  Н о й п е р т у.) Кипятить воду!

Шушерин (ведёт З и г е л я). Этот цел! Принимай! Но двоих завалило. Кричат. Бог поможет, – отроем! Фугасная бомба! Плохо, если фасад обвалился!  Беспокоят меня, медсестра, бойцы в караулке. Вот где сейчас тяжело. (Торопливо возвращается к завалу.)

Гребнёв (бредит). Не могу встать... ноги не слушаются... Встать!.. Встать!..

 

Ш у ш е р и н  и  Ф о л ь п р е х т  ведут под руки  К л о ц а.  Тот с головы до ног в пыли, лицо, руки кровят. При каждом шаге стонет.

 

Света. Рана ноги?.. Усаживайте на нары! (Помогает К л о ц у расстегнуть шинель. Тот вскрикнул.) Похоже, и плечо зацепило... (делает осмотр руки) вывих.

Шушерин. Это мы вправим! приходилось! Кладём на спину! Всунь ему в рот его правый кулак!..  – обычно здесь кричат. (Упираясь ногой в нары, тянет левую руку К л о ц а  на себя, слегка поворачивая кнаружи. Слышен характерный щёлкающий звук.) Неплохо, а?!

 

К л о ц стонет, ощупывает плечо... губы у него задрожали, всхлипнул.

 

Света Ф о л ь п р е х т у).  Больше горячей воды!.. Плохо, антисептиков у меня нет.

Шушерин (обследует подвал). Трубы, на счастье, замёрзли (для нас это хорошо; не затопит). Тяга осталась: дымуходит. Дрова есть! Вывод: будем греться! (Срывает с окна светомаскировку.) Вот чего я опасался!.. окнов аккурат в зоне обвала. Беспокойный участок фронта! местные давно кто куда поразъехались. Если караулку накрыло, – первая надежда на квартального милиционера.

Света. А что с продуктами?

Кобрин (спускается по лестнице). Крупа, сухари – всё в караулке.

Шушерин. Уши не оторвало?.. Кажется, я нашёл тебе, Кобрин, занятие. Чтоб в двух словах: работать будем в две бригады, на подмену. Времени у нас, милые мои… трое, ну, разве что, четверо суток. То есть, пока будем в силе.

Кобрин. По вертикали рыть бесполезно! Предлагаю пробиваться в квартиры: к окнам. Расчистить один пролёт, и – по обстоятельствам: влево, вправо!

Шушерин. Нам на руку, что ты нынче злой на работу.

 

Звуки, происхождение которых трудно объяснить. Прислушиваются.

 

Бася (стонет сквозь зубы). Пламя... из-под ног!.. Стена раскалённого воздуха!.. Поразбросало будто щепки!

Света. Куда ты пошла?.. Тебе нельзя двигаться! Бася!

Бася. Странно: слышу свой голос, но со стороны... Что это вообще такое?.. будто пузырьки в ушах лопаются. (Нервно засмеялась и осеклась.)

Света. Ложись на спину. У тебя голова кружится. Отдышись, говорю!.. Дыши-дыши, Бася!

Бася. Я прилягу… Придётся вам теперь любоваться мной поневоле. Да иди уже к раненым!

 

Ш у ш е р и н – колотит поленом по паровому котлу (в надежде услышать ответный стук сверху); постучит – прислушается… постучит – прислушается…

 

Света (закончив с перевязкой, накрывает Г р е б н ё в а шинелью). Бредит политрук. Пульс то тридцать, то сто. Плохо, из лекарств у меня только цинковая мазь.

 

·                                        Сцена II

Отработав смену на расчистке завала, в подвал спускаются в о е н н о п л е н н ы е.  Несут мёртвого Гунделя.

 

Шушерин. Откопали?.. Да, страшная смерть. Крысы в полчаса нос, рот объели. Кричал, просил, чтоб пристрелили… Фольпрехт – дневальный! Остальным – отдыхать!

Кобрин (прихлёбывает кипяток из кружки). Взять тех же американских индейцев. Листья коки жуют.

Шушерин. А тебе зачем?

Кобрин. Притупляет голод! Раскрою секрет: ремень жевать куда интересней. Хитрый ход.

Шушерин. Допил кипяток? Молодцом! Считай – всё равно, что напился и наелся.

Кобрин. Не всякий ремень, понятно, в пищу годится. К примеру – наши: химически обрабо­танные. (Берёт лопату, идёт вслед за С в е т о й  и  Ш у ш е р и н ы м.) Зато у немцев – ремни из сыромятной кожи. Эти хорошо разварятся.

 

На нарах, укрытый одеялами, бредит Г р е б н ё в.

 

Бася (к Ф о л ь п р е х т у). Будешь варить «студень»!.. Сдать всем ремни! Приказ сержанта! (Берёт лопату. Идёт к завалу.) Мы проконтролируем твою добросовестность!

Швабер (проводил взглядом Б а с ю). Фольпрехт! Будешь подавать на стол – (бросил ему свой ремень под ноги) немного овощей по краям! И бутылку Мозельского! Из моей коллекции!

 

На нарах шевеление. Из-под одеял показалась голова З и г е л я.

 

Герр Зигель всё отсыпается! Вот как это делается: в две смены!

Нойперт. Давно я не видел тебя весёлым...

Швабер. Жиреет... Так бы им и любовался! Очень, очень съедобный.

Нойперт. Во сне, говорят, жрать не хочется. Что-то не удалось мне ничего такого подглядеть.

Швабер. Так вот, между шутками, Нойперт. По рассказу отца, в 17-м, на Украине, Иваны не одного немца на вертеле зажарили. У них есть народности, для которых человечинка – что для нас телячье жаркое!

 

Молчат.

 

Клоц (зашёл за спину к Т р а у т в е й н у, который разложил перед собой семейные фотографии). Сын?

Траутвейн (оглянулся). Меньшой.

Клоц. Крепыш какой. А сколько всего – трое?

Траутвейн. Пятеро.

Клоц. Э, да ты славно потрудился, Траутвейн. Добросовестно выпол­няешь указание фюрера об увеличении нации вчетверо. Да-а… дети, жёны ждут нас.

Швабер. Там, на родине, женщины и дети ждут от нас стойкости!

Фольпрехт. Если бы мне сказали, где я проведу остаток дней... Всё повторяется! Вернувшись домой в 18-м, ни я, ни отец не могли объяснить родным за что же мы сражались.

Швабер. Драпанули с папашей поближе к юбкам! Не-ет, мы победу не упустим!

Фольпрехт. Умирая от раны, полученной в битве при Амьене, отец жалел лишь об одном: что не может поехать в Голландию, ку­да перебрался наш кайзер… наложить кучу перед его дверью!

Швабер (рывком притянул Ф о л ь п р е х т а  за воротник). Погоди! вернёмся на родину, не жди пощады! Твой адрес я запом­нил!

Клоц. Ну-ну! Без мелких обидчивостей!.. Отставить, Швабер! Человека не переделать!

Швабер. Мы еще вернемся в Берлин через Бранденбургские ворота! а за нами девчонки побегут! (Хрипло напевает.) "Эй, штурмовик, оружье готовь! Жизнь в борьбе хороша! Течет с ножа еврейская кровь. Поёт и ликует душа".

Клоц. Разобрать музыкальные инструменты! Может, мы дождёмся, наконец… оваций. Зигель! Держи валторну!

Швабер. Подъём, Зигель! Как же меня бесит этот тип! Тряпка ты, а не солдат вермахта! 

 

По взмаху руки К л о ц а, играют (скрюченными пальцами) вальс Штрауса.

 

Траутвейн (отложил в сторону тромбон; прислушался). Ни мы ничего не слышим, ни нас не слышат!.. Только грохот бомбёжки!

Клоц. Чёрт знает, что вам ответить, Траутвейн… Жизнь – жестока!

Фольпрехт. Иваны всё-таки должны прислать команду на разборку завала!

Клоц. Это не подвал, – мы уже давно в могиле. Нас замуровали! среди мертвецов.

Нойперт. Неужели Ленинград станет концом? Здесь играл мой дед! Наконец, здесь выступал наш симфонический оркестр! Помнишь, Удо, гастроли в России?

Клоц. Я бы с другого начал. Представь, пройтись, пропустив пару рюмок, по Невскому проспекту! (бешено хохочет, хлопая себя по ляжкам) там, где ходил сам Достоевский!

Швабер. Так вот – довелось же! (Греет руки у «буржуйки».) Настоящая война только началась! 

Фольпрехт. Славяне... эта огромная людская масса!..

Клоц. Взбодрить хвост! (Пинками отгоняет Ш в а б е р а  и  Н о й п е р т а  от печки.) Полковой марш! Он должен звучать здесь, в Ленинграде! Не оркестр стамбульских мальчиков! Так мы сможем восстановить нашу честь!.. Псы вылижут кровь... Чертовски собранный вид!.. Так, вспоминаем. В ноты не подглядывать. (Борется с приступом кашля.) Пока мы держим в руке железный молот... Наши тела найдут наши дети!и будут оплакивать смерть своих наставников!.. Полковой марш! Защитим арийский огонь!

 

Выстраиваются в шеренгу. К л о ц, взмахом руки, отдаёт оркестру команду играть.

 

Гребнёв (бредит). Не могу встать... Тело приказа не слушается!.. ноги... ноги!..

 

·                                        Сцена III

Отдалённые разрывы бомб.  З и г е л ь наощупь загружает в «буржуйку» наколотые щепки (лицо его по-прежнему забинтовано).

Мелькнула шуршащая тень. На его плечо легла чья-то рука.

 

Бася. Что там на этот раз тебе поддасталось, Зигель? Слежка хорошо поставлена у обоих: ты следишь за противогазной сумкой, я – за тобой!

 

З и г е л ь – съёжился, наощупь отползает к нарам.

 

Ты для меня самая изученная личность! Выход для тебя, Зигель, один: гвоздём перерезать себе горло!.. Руки вблизи покажи! Вывернул карманы! Вот где надо покопаться!

 

Шевеление на нарах; из-под матраса показалась голова Ш у ш е р и н а.

 

Сержант! Проверьте противогазную сумку: хлеб на месте?.. Рекордный аппетит! Набил до отказа зоб! Хватит меня передразнивать! (Сливается с темнотой.)

Шушерин (проморгался. Осматривается). Даванули подушку?.. Подъём!

 

Из-под горы матрасов выползают С в е т а  и  К о б р и н.  Спустившись с нар, потянулись к «буржуйке», греться.

 

Кобрин (посматривает с улыбкой на С в е т у).  Воздержусь от политических заявлений, – изъяснюсь поэтически: «Небо уже заалело над холмами Маренго!» 

Света. Как сказал!.. Хорошо... 

Кобрин. Кипяточек!.. особый вид растления! Согреть горло горячей струёй! Вот с чем у нас изобилие!.. Вопрос. Сколько можно сделать из кипятка разных блюд?.. Представляешь? Появится меню!

Света. Я проконтролирую!

Кобрин. Обстоятельства заставят растопырить свою фантазию!

Света (смотрится в зеркало). От копоти мы стали совсем чумазыми. Так хулиганы мажут сапожным кремом, чтоб откорректировать цвет кожи.

Кобрин. Надеюсь, ты не меня имеешь в виду?

Шушерин. Ну, русская изба всегда с дымком! Расчистим завал, – с вытяжкой станет полегче.

Света. Надо мыться, грязь – она унижает.

Кобрин. Учти: каждый глоток – каждый! – выделяет тепло (калории)!.. (ничего, что я говорю слово: калории). Теперь ты знаешь всю правду!

Света. Кондрат Игнатьевич! Чего он от нас с вами хочет?

Кобрин. Может, мне всё-таки статью на эту тему сочинить?

Света. Спасибо, нашёл силы: про Кондрата Игнатьевича не говорил чепуху, – только про меня.

Кобрин. На Кондрата Игнатьевича мыслей не хватило. Это его и спасло.

 

Ш у ш е р и н – посмеивается в усы.

 

На кипятке щёки у меня у-у как распухнут! до полного изумления! Я даже что-то сделал для этого. Стану пухлявым: глаза выпучены!.. Зверская мечта!

Света. С такой внешностью на фронт не пускают! Так до конца войны и будешь служить в конвойных.

 

Передразнивают друг друга, смеются.

 

Был случай. Как раз, по поводу воды. Привезли раненых. Хирург мне говорит: Медсестра, пойдёте мыть больных. – Голых мужчин? – Раненых бойцов!.. (Молчит.) Раздеваешь… – ему больно!.. он стонет при каждом движении!..

 

Ш у ш е р и н  расстилает на столе чистую белую тряпочку; достает из противогазной сумки четвертушку хлеба. Примерившись, режет её на 11 долек.

 

В жизнь, даже в такую… надо суметь как-то втиснуться. Одна девчонка, из хирургического... словом, пошли разговоры, будто она – с выздоравливающими. И с той поры к нам, медсёс­трам, заметно изменилось отношение. Девчонки смеются: "Война!" Но разве может она настолько все переменить!..

Бася. Вечно затягиваете похоронный марш! (Прошла к печке, греет руки.)

Шушерин. Молчала, молчала… высказалась! Может, не с первого раза, но выяснилось: оказывается, у тебя тоже есть голос.

Бася. Не понадобилось!.. В психиатрии ценится умение обдумывать свои слова и поступки.

Шушерин. Куда пошла? Куда?! Успеешь ещё с лопатой намахаться!.. Остатки от четвертушки! Разбирайте!

Кобрин. Кипяток!.. пей, Бася. Наслаждаться – в этом идея. На язык, на вкус, на цвет.

Шушерин. Милая! В одиночку не выживешь! Как-нибудь выберем время: надо мне с тобой потолковать.

Бася. Больше инструкций! (Берёт лопату, тяжело поднимается по лестнице.) Могла бы даже назвать вам синдром: по типу психотического расстройства. У меня есть шанс вспомнить!

 

Проводили её глазами. Молчат.

 

Света. Последствие травмы!.. Колет себя иглой, чтобы что-то почувствовать.

Кобрин. Мозги у ней как-то не так работают. Это факт.

Света. Басю, по-хорошему, надо лечить. Просто везение, что она ещё держится!

Кобрин. Ну, любит человек уединиться! Например – с Бальмонтом.

Света. Меня беспокоит симптом: дистонический тремор. Ещё до прихода в Каунас немцев пошла резня евреев. Муж, дочь… родители (известная в городе семья врачей)...

 

Ш у ш е р и н, подбадривая, сжал ей руку.

 

...все пошли под нож!

 

Смотрят на огонь, молчат.

 

Сергей! Ведь ты помнишь, какой была мама до войны!.. папа так и звал её: "хохотушка". Всё изменилось: вспыльчивая, подозрительная. Я понимаю: болезнь, голод. Молчит целыми днями!.. Потом вдруг молчание прорывается истерикой. Андрюшка, он просто пугается. Выберусь в увольнительную, иду – и всё как-то представляется: поднимусь по лестнице, открою ключом дверь, а в коридоре – мама!.. и лицо у мамы – глаза, улыбка – всё довоенное, знакомое! Я боюсь: закончится война, мама станет прежней... а я… И она – тоже… просто по глазам читаю: словно бы во мне сомневается.

 

Взрыв снаряда; долгий гул. Сыпется штукатурка.

 

Шушерин. Гул обвала – продолжительный… тяжёлый калибр. Двести миллиметров, не меньше. (Собрал воображаемые крошки хлеба, отправляет их в рот.)

 

Г р е б н ё в опираясь на локоть, приподнялся, и тем обратил на себя внимание. Достаёт из внутреннего кармана сухарик. Смущаясь, показывает Ш у ш е р и н у.

 

Сухарик?.. наскрёб по сусекам?

Гребнёв. Подарок... от сына. К дню рождения.

Шушерин. Понятно… Отцу, стало быть?

Гребнёв. Сын у меня... Костя. Восьмой год в мае пошёл. Даша, жена, укутает его в одеяла, он лежит... и рисует на стене... кусок хлеба.

Шушерин. Спи, политрук. (Похлопал его по руке.) Сон – тебе в помощь. Голова, это такое дело: раз – и отпустило. И ты опять в силе.

Гребнёв. С ноября – восьмушку получают. Даша ослабла: ноги от голода отнимаются… Мужики! Пробейтесь через этот завал! Пробейтесь! (Отвернулся к стене.)

Шушерин. Подхарчились? Берём лопаты и за работу!

Гребнёв (развернулся к ним лицом). Красноармеец! Кто стену углём разрисовал?!

Кобрин. Немец! Нойперт!.. Резкий выброс таланта. «Художник».

Гребнёв. Африка... солнце... «зверюшки»! Определённый момент паникёрства!.. Слушай приказ! Оформить на стене стенгазету!

Кобрин. Есть!

Гребнёв. Обязательно написать: «Ленинград – жив!»

 

Голос из репродук­тора: "Артиллерийский обстрел района продолжается". Через каждые 5 ми­нут сообщение повторяется.

 

·                                        Сцена IY

В о е н н о п л е н н ы е, отработав смену, расположились у «буржуйки»; тянутся скрюченными пальцами к огню. Ф о л ь п р е х т  разливает по кружкам кипяток.

 

Швабер. Устроить поудобней свой зад!.. устал. Пальцы одеревенели, не слушаются.

Траутвейн (вскрикнул). Крысы! целый выводок! Подкрались к сапогу и обнюхива­ют!.. Едва ногу успел отдёрнуть – а то бы так и цапнули! Пискнули: «Пока! До скорого!»

Нойперт. Отъелись на трупах…

Фольпрехт. Раскормленные. Размером где-то с кролика.

Швабер. А меня когда-то коза укусила! Ну и что?

Нойперт. Как полагаешь, если крысу хорошенько отварить...

Клоц (вылез головой из-под матраса). Призраки! Подвал оккупирован призраками! вы только присмотритесь, и сами их увидите!

Фольпрехт. Есть страны, где едят и собак, и лягушек... (кашель разрывает ему глотку; схаркивает кровью) и даже змей.

Швабер. Оказаться в крысином гнездовье! Ну, это всё-таки полегче, что спать на спор с индусом! (Гогочет.) Мы, чёрт подери, брезгливые! Для узкоглазого крысиная требуха... Уж он бы здесь не похудел!

Траутвейн. Скоро рождество. Праздничный благовест соборов. По радио звучит: "Тихая ночь, святая ночь"... (Всхлипывает.) Как ты жестоко караешь, о Господи!

 

Шум артобстрела, на голову сыпется штукатурка. Прислушиваются.

 

Нойперт (с горькой усмешкой). Взрывы, вспышки... Это мне напоминает Скрябина.

Траутвейн. Эрвин... Не смешно.

Зигель. Никаких подарков, никаких сюрпризов. Невеселым оно будет, рождество сорок первого.

Клоц (прокричал из своей дыры). Насчет сюрпризов!  Иваны об этом позаботятся!

Нойперт. Да уж!.. О сюрпризах лучше поговорить ближе к концу войны. Помнишь тот расстрел на кладбище? Когда евреев заставили рыть землю ногтями: могилу себе рыть! Раздетые дого­ла люди приседали у края ямы на корточки. Выстрел в затылок, толчок в спину сапогом – и яма принимает ещё один труп.

Клоц. Нойперт! Ты романтик! Расстрелы – работа СС и службы безопасности!

Нойперт. Говоря по правде, никто из нас не ожидал. Сидели, как обычно, на брёвнышках… кое-кто прямо в трусах!.. (дохлебав второпях суп). Смертью заедая! Будто на спектакле, – наблюдали, – как заполняется яма трупами!

Клоц. Даже если и так!.. Определённый момент грусти присутствует! (Укрепил монокль в левом глазу.) Не делать две вещи сразу!.. Вот вам пример халатности: не сохранить свидетельство о рождении! Сейчас я о бабке своей, дьявол ее забери, говорю! Меня не продвигали по службе! А как доказать арийское происхождение! Есть только свидетельство о её смерти! Ничего, на этих плечах ещё заблестят офицерские погоны!

Фольпрехт. Трудовые лагеря, школы призывников... Превратили наших юношей в диких зверей!

Клоц. Говорю для всех! Иваны, с ними я ещё не разделался! Тайна, зажатая здесь, в кулаке!.. Граната! (Загадочно подмигнул.) Можем, Нойперт, на тебе проверить, не заржавела ли! (Начинает хихикать.) О! все онемели.

Нойперт. Ты, ржавый гвоздь!..

Клоц. Идёт война! Мы на передовой!!

Нойперт. Хочешь утащить нас за собой – туда, в недра нужника?!

Клоц. Не надо себя обманывать: нас заперли! Почему я должен один этим заниматься?! Слышите голоса? Здесь, кстати, ничейная полоса: я уже освоился! Не здесь – там!.. Созвать на совет местных духов! И тогда готовьтесь!.. ближе к ночи!.. Когда ещё так вот хорошее дело обломится! (Осклабился.) Призраки, вы только присмотритесь, и сами их увидите! Сейчас они ввалятся! Они на нашей стороне!..

Нойперт. Каким всё-таки гадом ты оказался...

Клоц. Но кто ценит усилия Клоца! Сам! всё сам!.. Э! Убери лапы!

 

Сцепились.

 

Швабер. Добавь ему, Клоц! (Хохочет.) Вот так темп! Когда я говорю бей, значит, бей! В лоскуты его!

 

Сил на драку уже не осталось: валятся спиной на битые кирпичи.

 

Клоц. Бешеный пёс!.. Ты испытаешь эту боль!

Нойперт (хрипит, никак не может продышаться). Пустой треск от тебя!..

Клоц. Нижний чин явно напрашивается на строгость! Идиот!.. насовал мне! Зуб выбил! Стоит мне на мгновение отвернуться, как из подвала начинают выносить трупы! (Затравленно полез под матрас.)

Швабер. Засохните!.. Оба!

Нойперт. Слишком много смертей! Ненависть – теперь это не работает! Чтоб выжить, надо нам с Иванами действовать сообща!

Швабер. Пролетарское прямодушие! уже наговорил достаточно! Какому-то большевистскому сержанту он верит больше, чем фюреру!

Фольпрехт. Швабер, ведь ты кроме "Майн кампф" ничего не читал.

Швабер. А ну, заткни глотку! Да, ты! божья затычка!.. Все самое ценное на земле соз­дано нордическим человеком! Остальные расы – паразиты, сосущие нашу кровь! Для того, чтобы выполнить свой долг, мне этого достаточно. Арийца не должна смущать ненависть недочеловека!

Траутвейн. Швабер, у вас ведь дома остались мать… отец...

Швабер. Отца, положим, нет. Похоронка пришла из Норвегии. (Зализывает кровоточащий палец.) В зенитной части служил.

Траутвейн. Значит – мать. Она пишет вам письма...

Швабер. Только без сюсюканий!

 

Угрюмо молчат.

 

Траутвейн (пьёт мелкими глотками кипяток из кружки). Вечер. Марта, должно быть, вернулась с работы... В квартире чисто, натоплено; жужжит швейная машинка... (Пальцы подрагивают. Обжёгся.) Рождественский пирог... Неужели всё это в прошлом?

Зигель (вскрикнул). Крыса – она пришла за мной! Дух смерти! Смерть подослала гонца! (Рассмеялся, и тут же оборвал себя.)  

Фольпрехт. Потерпи, Йохан! Будем надеяться, у сержанта осталось ещё что-то из еды. Погрейся. Попей кипятка.

Зигель. Спасибо, Ганс. (Отползает в дальний конец нар, к стенке. Укрылся одеялом.) Оставьте меня... мне отсюда не выйти... (Повернулся на бок.) Это конец. Я усну.

Клоц (высунул голову из-под матраса; всхлипнул, пускает обвислым ртом слюни). Война! – огонь, очищающий землю от мусора, оставленного низшими расами!.. не достигшими человеческого уровня!..

Швабер. Помолчи, Клоц!.. Слабак! Отработанный материал! Лишний рот.

Клоц. Наглец! Вообще ты сорвал моё выступление! Духи предков!.. они нас видят оттуда! из смерти!.. огромными впадинами глазниц!

 

Иссохшая как тень, по лестнице спускается Б а с я.  При её появлении разговор замолкает.

 

Бася. Удалось выкроить минутку для вас... Да, ну так вот. Что-то о щекотке. Горилла, чтоб знали, откликается на щекотку лучше. Хотя в запасе у нас есть и шимпанзе. Траутвейн! Ты обнаружил у себя мозг? Ещё нет? Ну-ка, посмотри сюда! Теперь – глаза вверх! Хорошо. Попробуем задействовать скуловые мышцы!..  докажи, что ты умеешь издавать эти замечательные звуки! Э! Только не хрюкать! Смех – занятие серьёзное. Согласно технике, принятой в Гейдельберге, начинать надо со следующей фразы: «Давайте поиграем!» Мне можно доверять! Пять лет практиковалась! защитила докторскую: «Щекотка как базовый стимул у человека и у животных». Фольпрехт! Клоц! Теперь с вами займёмся!.. Клоц! Где Клоц?.. Вытащить его из-под одеяла! Привет, Клоц! Как прошёл день?

Клоц (затравленно озирается). Пятьдесят на пятьдесят! 

Бася. Никто вам не даст поблажки, Клоц! Смысла не вижу!

Клоц. Чего от меня хочет эта ярмарочная проститутка?!

Бася. Клоц! Как относишься к проявлению симпатии через щекотку?

Клоц. Мне-то что с того? Что тут объяснять! Щекотание – чисто женское занятие! Сама, что ли, не знаешь: если не подтирать задницу, всё пойдёт вразнос!

Бася. Чтоб я сдохла, если отпущу тебя, пока ты хорошенько не насмеёшься!.. Кто там ещё не расслышал команду?! Чей это труп?!

Траутвейн (заслоняет рукой тело З и г е л я от Б а с и). Дождался своей очереди!.. Зигель! Он не поднимется!

Бася. Настырная щекотка!.. Вспоминаем, какая может быть польза от настырного щекотания. Предлагаю ответить друг другу хорошо посоленной улыбкой! Да, такая реакция засчитывается. Чтоб знали: «грустные животные чаще впадают в депрессию». К своему стыду не помню, кто это сказал. Вы будете смеяться: зевота так же заразительна, как и смех!.. Сельскохозяйственный опыт: смеяться до упада!.. Разбились на пары! Переходим к плану Б (исключение симпатий и антипатий). Надеть мешки на головы!.. Совершенно особый тип игры.

Швабер (поглядывает исподлобья). Сучка!.. Довела почти до экстаза! что значит – голос!

Бася (передёрнула затвор винтовки). Ну! Хочется мне всё-таки сэкономить патроны!

Клоц (свалился в крик). Гадить в священном храме наших предков! Ты видишь это, Боже?! (Затравленно озирается.) Следят! из темноты!.. Ещё одна пара глаз! Зазеваешься, – тут же оставят отпечаток от себя! (Прячется за спину Т р а у т в е й н а.) Сколько же их всего?!

Траутвейн. Кому там быть?.. разве что – Гундель?

Клоц. Конечно, этого даже черви не едят! (Подполз к краю нар. Швыряется в темноту осколками кирпича.) Но у меня есть мужество! Вспомним задиристое расположение духа наших предков!.. наши мысли надёжно склеятся, можете не сомневаться!.. Не думаю, что вы часто рылись в моих карманах! Вот как это делается! (В руке – граната.) Пускай я не разбираюсь в арифметике – я разбираюсь в чём-то другом!..

 

 Т р а у т в е й н  пытается ему помешать.  Взрыв гранаты.

Подвал – от пола до потолка – заволокло пылью.

 

Фольпрехт. Траутвейн!.. Боже! Что с ним?..

Нойперт (отплёвывается песком). Готов!.. осколком разворотило ухо! Клоц забрал Траутвейна вместе с собой!

Швабер (отползает в сторону). Видите, что тут у некоторых с головой творится…

Бася. Любопытно (разве нет?)... в желании пощекотать животные часто друг с другом дерутся!

Швабер. Так понимаю, живыми ты нас отсюда не выпустишь?

Бася. Чего именно ты ещё не запомнил?!.. Под вечер обезьяна так нелогична! в надежде, что приснится спящая самка! Наверное, появится возможность подглядеть её сны.

Швабер. Ты!.. Может, не надо с нами так?!

Бася. Курятина! и шнапс! и я! Что выбираешь?.. В словах вообще разбираешься? Кое-что заставит вас понервничать!.. (если это допустить). Память моя надо мной постоянно издевается. Хотя давно принадлежу к мёртвым. Опытная в сверхъестественном, типа санитара. Назойливо буду возвращаться, хотите вы того или не хотите! Я вас и в аду не оставлю, вот это запомни. Приказа "отставить" не было! Надеть мешки на голову! Ну! На оба полушария должна приходиться равная нагрузка! Этот феномен таинственным способом связан с темнотой…

 

Грохот обвала. В подвал, со стороны лестницы, врывается облако дыма и пыли.

 

Кобрин (протиснулся между обломками). Перемычка треснула! будто нажали с обратной стороны! Свету, Шушерина завалило!!.. Бася! Почему они с мешками на голове? Всем наверх! Откапывать! Это приказ!

Гребнёв (оторвал голову от подушки). Моя очередь!.. (сумел кое-как подняться) я помню. (К К о б р и н у.) Красноармеец! Ты знаешь обстановку, – бери командование на себя! (Держась за стену, поднимается по лестнице.)

 

Темнота переродилась в сгусток пепла и гари: людей не видно, слышны лишь отдельные выкрики.

– С двух сторон! Навались! Мягче! Не дёргай! Расширяй полость! Поднажать! Мягче!! Заводи влево!.. ещё! Опускай!!.. Пыль ест глаза… Сжигаем дыханием кислород!..

– Не там плиту подкапываем! не с той стороны! Я слышал стон!.. Голос Светы! слева!..

– Минута тишины! Дышать про себя!.. Слушаем!!..

 

·                                        Сцена Y

Солнце клонится к закату, тёплый ветер ласкает запахом акаций. Голоса многочисленной малышни, женский смех. Много аккордеона.

Ш в а б е р (с дюжиной сосисок на шее) и  Т р а у т в е й н  (в женской шляпке), слаженно работая ногами,  раскатывают кругами на двойном велосипеде.

 

Гундель (отпил пива из кружки, икнул; тупо уставился в пол). Чуть не огрёб от одного из них… Веришь, пристали. Пойма­ли и заставили вымазать краской свою собственную дверь!.. мальчишки из соседнего двора. Я водил кисточкой по двери, а они сгрудились за спиной (всхлипнул) и от души потешались: щипали… щёлкали по затылку...

Клоц. Мир – вот он есть такой, Гундель! Так было всегда.

Гундель (сквозь хлюпающие звуки). Пе­ние в противогазах!.. передвигаться только бегом!.. шуточки о бабах и о трупах. Что характерно, в походе мне чаще всего вспоминается он – мой унитаз… (вконец разревелся) в Шлезвиге!..

Швабер. Телятина!.. Так и воспитывается в прусской армии боевой дух! Кто-нибудь, – влейте в него кружку пива! Хочется проверить (после пятой), так ли по-прежнему славно шевелит мослами!.. (маршируя нагишом по казарме).

Клоц. Во всяких смешных позах!.. Под звон литавр!

Гундель. Хватит о бабах! Давайте о вшах!.. Четыре часа я махал лопатой, разгребая завал в подвале!.. весь в песке!..

Клоц. Проблемы, Гундель? (Хохочет.) Душ не желаете?.. холодный. Из шланга!

Фольпрехт (щелкнул подтяжками). Каштаны в цвету! Согласись, красиво. Не Мюнхен, конечно!

Нойперт. Да ладно! (Шутливо обнимает его за плечи.) Здорово провели вечер!.. Бокал Мальвазии, Фольпрехт? Карточный долг!.. с меня причитается!

Фольпрехт. Нет! ещё раз по пиву! Печень поддержать.

Клоц. Да, Париж было бы жалко разрушать...

Швабер (соскочил с велосипеда). Как взяться. 

Клоц. Замечательно вот так, вдруг, расслабиться между боями! (Губы его беззвучно двигаются в такт музыке.) Чистая, выглаженная форма... усы, такие аккуратные. Совсем неплохо, хочу вам сказать!

Швабер (взбодрил себя глотком из кружки). Боевой дух – высший класс!

Клоц. Э! Ты в каком виде, Гундель?! Портит пространство... Рожать собрался?..

Гундель (икает). Принял смертельную дозу сосисок, господин фельдфебель! Как тяжела моя задача... чтоб выполнить свой долг.

Швабер. Микроб, видно, несвежий!.. не пошло!

Зигель (танцует с  Т р а у т в е й н о м, щека к щеке). И раз, два-три! Раз, два-три…

Траутвейн. Танец... веселенький! Он мне напомнил... Слушай… любопытно получается! Йохан, дружище! Возьмём-ка мы отпуск: и уедем в Гоа! Как Гоген!

 

Шумная солдатня: орут песни, каждый свою. Прикалываются, гогочут.

 

Гундель (разглядывает себя в луже пива). Нет, всё-таки вчера я упал с пальмы...

Клоц. Проучи его, Швабер! жирного, безмозглого! Проучи за то, что он так обожрался!

Гундель (икает). Было сказано… неуважительно… в отношении меня!

Швабер. Когда отрастишь сиськи и задницу, – буду с тобой поделикатней!

Гундель. Уже!.. (Пьяно хихикает.) Размер? Какой размер тебя удовлетворит?

Швабер. Размер? (Облапал его.) Такой... чтоб за талию обнять! (Шлёпнул по заднице.) Баба как баба, лишь заплати ей!

Гундель. Э! Дай продышаться! (То истерически хохочет, то икает.) Швабер!.. Меня действительно выворачивает…

Швабер. Сейчас произнесу ненавистную многим фразу: «Официант! Повторить!»

 

В дверном проёме прорисовалась фигура фрейлейн; держит на уровни груди три кружки пива и тарелку с едой.

 

Так… кто такая?.. Внезапно!.. этакая цыпа, а?!

 

«Ф р е й л е й н»  на все вопросы отвечает пожиманием плеч.

 

Это не ответ! Ответ не засчитывается! Ладно... (Впился зубами в круассан.) Разберёмся.

Нойперт. Фрейлейн! прелестная фрейлейн... Глаза серые, с угольком на дне. (Размахивает руками, подзывая её к себе.) Считаем! Свиные ушки с кислой капустой... холодная индейка... сколько пальцев я отогнул? А! Бутылка мозельского.

Бася (холодно). Пожалуйста, говорите так, чтоб было понятно каждое слово в отдельности.

Гундель. Эрвин!.. Пирог с телятиной не заказывай!

Швабер (привстал, тянется к Б а с е). Не обращайте внимание, фрейлейн, на мою, что называется, рожу! (Забикренил пилотку.) Рожа двадцатилетнего бандита! Хочется руку на эту талию положить!.. крепко сбитые ягодицы! Это можно устроить?

Бася (упёрлась ладонью в его грудь). Прошу вас, дверь рядом!

Фольпрехт. «Клюв»! Тисни ей грудь!

Бася. Швабер! (Резким движением вывернула ему руку.) Тебя оправдывает то, что ты тупой. Учёба моя не вошла к тебе в голову! Вижу, не отбило охоту!.. «Прейскурант наказаний». Сам выберешь? Или на моё усмотрение? Не слышу!

Швабер (упал на колено, пробует вывернуться). Фрейлейн!.. я что подумал? Из вас получится образцовый солдат: если найдётся человек, который встанет над вами с кнутом!

Бася. Кажется, мы выяснили, Швабер, что получается, когда ты начинаешь думать!.. и когда овца поднимает хвост! Лечь на пол – упор на руки! Отжаться!

 

Секундная пауза; после чего все дружно загалдели.

 

Нойперт. Бася! мы не на казарменном дворе!

Швабер. Чумова-ая! (Попробовал рассмеяться.) Есть бабы, которым всякую минуту что-то приходит в голову! Кипяточек крутой!

Гундель (сполз со стула, стонет). Желудок – наполнен болотом Ощущение, что даже мыслей нет. Дайте уже подохнуть! Заткнитесь!

Бася (впечатала Г у н д е л я носом в пол). Ну! Что ещё?! Тоже хочешь ознакомиться с «Прейскурантом наказаний»?.. Стараюсь помочь тебе определиться. Есть способ! Ты отбрасываешь тень? И я не отбрасываю!.. Я тебя вычёркиваю!

Гундель (хлюпает разбитым носом). Бася... Если ты будешь и сны мои подсматривать…

Бася. Не надо всем ртом улыбаться! У меня от твоей улыбки некроз!

Швабер. Такие свинячьи выходки!.. Такая храбрая! Попробуем её угомонить, а?

Бася. Если тебя по-быстрому придушить, Швабер. Изначально идея была всё-таки: напиться. Нет?.. Придумала даже лучше!.. вас, новичков, я не разочарую! Отжаться от пола пятьдесят раз!

Швабер. Даже неловко, (попробовал рассмеяться) что даёшь такое простое задание. Ладно. Выпьем по рюмочке и расходимся.

Бася. О выпивке хватит!.. Представь, а если я кому-нибудь из вас улыбнусь? (Бьёт его ногой в пах.) Можешь стать первым, Швабер!.. Ну! С чем я сравнила свой палец? Кто помнит?

 

Ш в а б е р – корчится от боли.

 

Не любишь меня, теперь я это знаю. (Пинает его.) Тут-то он и сдался…

 

Ш в а б е р – послушно отжимается.

 

Гундель (икает). Ясно, никакой это не сон!.. мешанина, близкая к безумию!..

Бася. Не лениться! Я считаю! Че-тыы-ре! пя-ять... Не пропускай! Отжиматься как следует! Дохлятина!

 

Ш в а б е р, отжав­шись раз двадцать, распластался без сил; его начина­ет тошнить.

 

Приказа "отставить" не было! Время дисциплины!.. Присесть! А теперь – прыг-скок!  зайкой сереньким! Уж не беременный ли ты? Без слёз не взглянешь! Прыг-скок, прыг-скок! Вот бы кого надо стери­лизовать, чтоб не плодились недоноски с цыплячьей грудью!

Швабер (обнаружил, что кто-то заботливо отирает ему лоб). Понятно, что здоровье необходимо. Я ещё здесь? Я что, умираю?

Бася. Так что получается, когда ты думаешь и когда овца поднимает хвост?

Швабер. Чувствую, что не допил!.. Значит, я умер...  

Бася. Чего? не слышу!

Швабер (хлюпает разбитым носом). В обоих случаях... навоз!

Бася. Громче!.. Самое ценное опять в пустоту…

 

·                                        Сцена YI

Разборка завала не прекращается ни на минуту.

Сквозь клубящееся пылью марево пробивается неровный свет (пятнышки смерти), порождая, в виде цепной реакции блуждающие огоньки.

– Подводи под балку бревно! Укрепить! Осторожно... не дёргай! Следи за балкой! Укрепить! Ещё!! (И вдруг, из смрада и гари, прорвалась песня, отчаянная и дерзая: «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали? / Не прячь гармонь, играй на все лады. / Так играй, чтобы горы заплясали, / Чтоб зашумели зеленые сады!..»)

 

·                                         Сцена YII

 Утро. Птичий гомон, стрёкот кузнечиков, голову дурманит аромат свежескошенного луга.

 

Шушерин. Коса траву хорошо захватывает! Возьмёмся сообща, к вечеру накосим на всё домашнее стадо!

Кобрин. А вы из каких мест будете, Кондрат Игнатьевич?

Шушерин. Из Пожерёво. Не слыхал? Девяносто вёрст от Новгорода.

Кобрин. Как там? Что пишут?

Шушерин (правит косу, молчит). Пшеницу, поди, не убрали… Овёс-то при мне ещё стали зажинать.

Гребнёв. Новгород – под немцем! Откуда им взяться, письмам! Ладно. Поговорили. Мое состояние умело воспел один, скажем так, политработник: «Лишней рюмкой оказалась первая».

Шушерин. Не надейтесь! часок придётся ещё помахать! Или проголодались? В сенокос, бывало, достанешь обеденное: хлеб, квас... картошку, огурец, творог...

Гребнёв. Шушерин! Терпеть!!.. Терпишь?

Шушерин. Ну не топиться же!

Гребнёв. Вот!.. У меня, в связи с этим, своя теория. Назвать нас мёртвыми нельзя! Уж очень большой муравейник мы разворошили!

Шушерин. Прости, политрук, что не перебил тебя. Понимаю, что поставлю тебя сейчас в сложное положение своим вопросом: квас будешь?

 

Неожиданно в кадр всунулась голова С в е т ы.

 

Света. Щи из кочерыжек. Что нам говорит поваренная книга? Кто помнит?

Кобрин. Шинкуем кочерыжки на тёрке. Этот приём для тех, у кого серьёзный подход.

Света. А ведь ты знал откуда-то.

Кобрин. Шинковать, это я могу. Ещё одна радость: у нас есть в запасе столярный клей.

Света. Вот так сразу?

Кобрин. Успеваешь следить? Потому что ещё не всё. Нашёл в аптечке глицерин, касторку.

Света. Надо снова и снова совать мне это.

Кобрин. Касторка. Что именно такого там опасного?

Света. Ты мне, как раз, сейчас объяснишь.

Кобрин. Ответ будет сложный: всё это калории.

Света. Только это и успокаивает.

Кобрин. Извини, если ты ещё не знала. И потом, я тебе уже проболтался: вазелин мы тоже добавим. Что? Разве не проболтался?

Света. Как мне, подумай, разобрать, что там у тебя в голове мелким шрифтом написано!

 

Теперь в кадре выставилась голова Б а с и.

 

Бася. Любопытно, мы совсем не говорим про жмых.

Шушерин. Девчата! Вам опять что-то хулиганить мешает?.. Работать-работать!.. не пропускаем!

Бася. Мне тут в подсказке, видно, не то написали: жмых – раз… хвоя – два. Сколько пальцев я загнула? Честное пионерское, хвою я бы всё-таки добавила.

Кобрин. Света! Отойди от кастрюли!.. Не давайте ей принюхиваться!

Света. Хороший денёк! Против меня здесь опять чего-то спорят! Надеюсь, из-за этого мы не поссоримся... Не про меня? утливо толкнула К о б р и н а – и наутек.)

Гребнёв. Кобрин! Куда? Назад!.. Кто-то тебе рассказал, но рассказал плохо! Замечу с чужих слов, потому как из нашей, литерной ложи, обзор весьма ограниченный. Света, Бася, заткните уши. Ты, Кобрин, можешь слушать. Кто научил страну (щелчок по кадыку) мерить градус?.. Менделеева помнишь? А ведь пригодилось!

Бася. Тоже моя тема!.. «Когда человек находится внутри наблюдаемой системы, происходят парадоксы»! Меня читайте, потому что Юнга трудно понять!

 

Выстроились клином; Ш у ш е р и н – на первой линии. Продолжают косьбу. Вырванные каждый из своего сна, и потому одетые по обстоятельствам.

 

·                                        Сцена YIII

«Лица-противогазы»: играют полковой марш, – при этом маршируют задом наперёд. Пьяный Ш в а б е р – дирижирует.

 

Голос Клоца. Все на богослужение! Зигель! Будете прислуживать военному священнику!.. Что за вид, Швабер?! Почему не в форме? Ждёте пока сапог в заднице застрянет?!

Зигель (срывает с лица противогаз). В связи с чем богослужение?

Клоц. Ариец не имеет права деградировать!.. Гундель! Прикладом его!

Зигель. Боже! Зачем мучить меня ещё и во сне!..

Клоц (возникает, наконец, в кадре). До кого дотянулся!

Фольпрехт. Что-то это часто бывает…

Зигель (раскрывает Библию на заложенной странице). Дайте мне, наконец, поговорить с Богом!

Клоц (приобнял его). Я был груб. Простите, Зигель. Я собой не владел. Война!.. Не мы начали.

Зигель. Конечно! «Не мы»! Август 39-го. Приходит повестка: явиться на месячные сборы. Сборы! о мобилизации и намёка нет. Нас обмундировывают, приводят к присяге...

Клоц. Наши предки получили землю Германии не в подарок! Тысячелетие мы сдерживаем бесчисленные орды с Востока!

Зигель. Ночь. Везут в неизвестном направлении! Скоро выясняется: в Польшу. За Польшей следуют Бельгия, Франция... теперь вот Россия.

Клоц. Германская карма: владеть миром! Ещё одно Германское тысячелетие! Предстоит показать, Зигель: мужчина ты или трус!.. Окопаться! Лопат нет – рыть землю ногтями! От этой границы сна и до той! (К  Б а с е.) И ты девка! На этот раз тебе не удастся улизнуть!  Достану тебя и на задворках сна! Приступить!!

 

Злой лай собак. Т р а у т в е й н  и  Н о й п е р т,  дохлебав второпях суп, расположились в стороне (прямо в трусах); с интересом наблюдают за происходящим. Вскоре к ним присоединяются Г у н д е л ь  и  Ф о л ь п р е х т.

 

Рыть глубже! (Размахивает пистолетом.) До густого пота!.. Сегодня они с ленцой! Будем изучать принцип работы крота!

Швабер. Сам бы попробовал...

Клоц. Чуете? Из дыры, что вы роете, тянет картофельным супом! (Блаженно принюхивается.) Будем сыты! Удивлён?.. А теперь – раскорячиться!.. Шучу!.. раздеться! Пилотки, сапоги, очки – складывать по отдельным коробкам. Никакой обиды, Швабер! всё учтено!

Зигель. Господин фельдфебель! При мне (со мной) – кукла!.. (игрушка из папье-маше)... в развалинах нашёл, – я её отреставрировал. Жестяная сабелька...

Клоц. Видели оригинала?! Проклятая немецкая сентиментальность!..

Зигель (обнимает его за ногу, целует сапог). Дочке передать, почтой!.. Лизхен...

Клоц. Баш на баш! Пассаж на валторне!.. дунь пару раз!.. Киньте ему инструмент! Выдувай, Зигель!.. Играет. Как играет!.. Соскучился по «другу»…

Швабер. Господин фельдфебель!

Клоц. Ты по делу?

Швабер. Так... с утра не здоровались! 

Клоц. Трусишь?!

Швабер. На этот вопрос я уже ответил! Пять лет назад! учителю по военной подготовке!

Клоц. Ты всегда держался молодцом, деревенщина! Есть несколько секунд, чтоб помочиться... помолиться! Камарады! Слушай команду! Присесть у края ямы! Я не святой. Это раз. Мир лишился смысла. Это два. Вижу, кое-кому хотелось бы сон растянуть. Вообще-то я печально настроен. Но мне приятно процитировать моего фюрера (вспомнил случайно): «Эти евреи агитировали против германского вермахта! Дикий народ! Евреи придумали демократию и социализм!» Ты видишь это, Боже?!.. Большевистские поджигатели войны!

Зигель. Jesus-Marie, Junger und alle Heiligen, gebt Jude den armen Menschen... 

 

Выстрел в затылок, толчок в спину сапогом!.. Выстрел в затылок, толчок в спину сапогом!.. Выстрел в затылок, толчок в спину сапогом!..

Привлечённые звуками валторны, то тут, то там возникают клочковатые сумеречные тени. С беспокойством переглядываются, подозрительно косятся по сторонам, идут, пошатываясь, слепо нашаривая рукой, отступая в сторону, пропуская друг друга. Стена звуков! То и дело в неё вплетается нервный хохот.

 Кто-то по-бабьи разрыдался, кажется, силясь произнести слова молитвы. Кто-то спазматически корчится, буквально распадается на части – отчаянно пляшет со своей тенью. Кто-то, отвалив нижнюю челюсть, распластался и затих.

Так же внезапно исчезают, сливаясь с темнотой.

На границе света и тени, у чадящей «буржуйки», зажав голову в ладонях, сидит       К о б р и н.  Рядом с ним, едва заметным контуром, материализовалась С в е т а. Присаживается к «буржуйке». К о б р и н  поднимает голову. С в е т а  опёрлась щекой о кулак; смотрит на огонь. Лицо К о б р и н а  просветлело. Пересмеиваются. О н – чертит на куске фанеры профиль девушки, жестом привлекая её внимание. О н а – улыбнулась; отвечает пожиманием плеч. О н – дотронулся до её руки. О н а – хотела ударить его по пальцам и промахнулась. К о б р и н – наклонился, чтобы шепнуть. С в е т а – со смехом уворачивается, отталкивая рукой его голову. Радостно столкнулись лбами. О н – закрыл один глаз и О н а  закрыла один глаз; страдальчески икнули. С в е т а – закусила губу, чтобы не улыбнуться; шутливо отодвинула его плечом. К о б р и н – вложил ей что-то в ладонь. С в е т а – разглядывает подарок. Переплела его пальцы со своими...

Улыбаются в пол...

 

·                                        Эпилог

Мюнхен... Возбуждённые крики толпы. Мегафоны выплёвывают команды полицейских. Беспорядочная пальба, злой лай собак. Топот разбегающихся людей.

(Слова, вперемежку с икотой: «Kan ver!.. Crimson ellerine kan! Kan söylüyor! Cinayet... Yüreğim kan kan ağlıyor!..»)

– Кто завалил турок?! (Осматривает трупы.) Ты поупражнялся?

– Наци!

– А этот... чучело неумытое?

– Спрятался... Икает от страха!

Ноги не держат? А ну встал!.. Зубами щёлкает! к чему-то готовится!.. Отравили Мюнхен шизняком! Производят только триппер и сифилис! Э! Густав! А там что за зрители?! Оделись понаряднее: прямо в трусах!.. Не очень-то они смахивают на турок!

Судя по лицам, у них вовсе нет имён!

Колченогий! Документы!.. Да, ты! Фамилия!.. Улыбается. Всё-таки до него не доходит!..

– Зигель!

– Ну! Кто второй в очереди?

– Траутвейн!

– Слышал, Густав?! «Траутвейн»!.. Косит под арийца! Заметь – пачкает твою фамилию!.. Где же я эту рожу видел?..

Послушай, он действительно похож… если, конечно, искать сходство!.. Чёрт побери, Мартин! Здесь что соединилось. Дед!.. такой, каким я помню его по фотографиям.

Оставь, Густав! Твой дед и мой – оба пропали на Восточном фронте! Зачем так сложно?

Мартин!.. У тебя есть что выпить?

Теперь ты уже пытаешься задать политический вопрос… Шучу!

– Дед… Не знаю, где его могила!.. фельдфебель не известил родственников!

Бесконечное упрямство!.. Хватит изображать контуженного! Я не могу до бесконечности заниматься твоими кошмарами! Ненасытное мохнатое животное... по имени бред. (Примирительно хлопнул его по плечу.) Как призрак призраку: есть риск с тобой говорю не я! (Хохочет.) Знаешь, мало ли!.. Спрашивается, чему они всё время лыбятся!.. Трупные лица... словно их раскопали до срока! Всегда найдётся какая-нибудь гниль, куда они тут же отложат свои яйца! Из которых вылупится гадкая масса личинок. Бесчисленные орды с востока! – программа запущена! Мы сами себя в это загнали! никто не помог! Надо ли объяснять: все – женщины, дети, старики – все понимают: если они останутся у нас в стране – они даже имя наше отберут! (В недоумении озирается.) Не понял... Можешь смеяться! Слушай, а где эти «ряженые»?!

Опять выпущенные кишки!.. Опять кровь!..

Не мути, Густав! Долго ты будешь гоняться за призраками по сырым коридорам? Подсел на наркоту?!

Яд, знаешь, он всё же накапливается!.. Этот сон, – он не собирается выпускать нас из себя! Там творится такое!..

Где-то совсем рядом возобновляется беспорядочная пальба.

 

 

 

 


Яндекс.Метрика
Flag Counter
Flag Counter